Если очень долго падать, можно выбраться наверх - Фаринья Ричард - Страница 49

49

— Старик, ты сам-то понимаешь, во что лезешь?

Телефон зазвонил опять, на сей раз это был Хуан Карлос Розенблюм.

— Ты мой генерал, — объявил он Гноссосу дрожащим от переживаний голосом.

— Фигня. Приходи к трем.

— Я отдам за тебя жизнь.

— Приноси картофельные чипсы, можно «Фрито».

— Хочешь «Стен»? С воздухогоном? Специально из моей страны.

Третий звонок был из больницы.

— Verbum sapienti [41], — сообщил Овус. — Можно вздохнуть свободно.

— Не заводи меня, старик, я это сделал ради Кристин.

— Не теряй sang-froid[42]. Слово произнесено ex cathedra [43], дружище, мы на верном пути.

Гноссос неловко повесил трубку, почистил зубы кремом для волос, выматерился и, чтобы выпустить виноватый пар, забарабанил в дверь к соседям. Оттуда доносилось заговорщицкое бормотание, но на его грохот никто не отозвался. Тупые бенаресские маньяки. Он влетел обратно и принялся ждать звонка от Кристин, но следующий голос в трубке принадлежал Джуди Ламперс.

— Это невероятно, Папс, мой бог, вся общага стоит на ушах .

— Кристин у себя, детка?

— Честное слово, я никогда не видела ничего подобного. Этого просто не может быть, слышишь, что творится?

— Черт, мне нужна Кристин. Она там?

— Ой-ой, кажется, нет. Она выписалась вчера вечером и вроде не возвращалась.

Сердце упало.

— Что?

— Разве она не у тебя? Слышишь, что творится? Они скачут вокруг в одних подштанниках. Ой, сейчас нам только не хватает охотников за трусами [44].

На этот раз утешение пришло из космоса. Несколько часов он провел в грязно-коричневом ангаре астрономической лаборатории, рассчитывая относительное положение звезд и все глубже вползая в мерзкую депрессию. По результатам вычислений двумя независимыми методами выходило, что если вселенная действительно расширяется с полученной скоростью, то она начала свое существование в сгустке коагулированной массы — назовем это дерьмом — примерно десять тысяч миллионов лет назад. Ну и ладно. После тысячи миллионов лет расширения дерьмо распалось на кластеры, которые с тех пор разбегаются друг от друга. Ответы на частные вопросы вели к тому же: вселенная пребывает в состоянии взрыва, но Гноссос был сейчас не в настроении забивать этим голову. Но все равно, чтобы утихомирить распереживавшиеся мозги, суетливый лаборант рисовал на доске синусоиды и приводил аргументы в пользу другой теории.

— Расширение вселенной замедляется, — бубнил он бесполым голососм, теребя лацкан лаборантской курточки. У него были плохие зубы. — Когда-нибудь оно прекратится и начнется сжатие. Предполагается, что независимо от характера изменений и от выделения или поглощения энергии в этих процессах, общее количество материи и/или энергии во вселенной остается неизменным. При максимальном сжатии энергии окажется достаточно, чтобы под действием силы взаимного притяжения кластеры вновь пришли в движение. Гравитация, как она есть. Ваши вычисления показывают, что цикл расширения-сжатия занимает около тридцати тысяч миллионов лет, и в настоящее время мы прошли примерно две трети фазы расширения. Что вы на это скажете?

Аудитория удовлетворенно забормотала. Гноссос рассеянно разглядывал цифры. Если это так, у вселенной должен быть центр и края, и, имея подходящие инструменты, за эти края можно заглянуть. Но все равно дело того не стоит. Ему вдруг страстно захотелось маринованной арбузной корки.

Он искал забвения в теории стационарной вселенной. Кластеры дерьма разбегаются наружу, а значит, чтобы поддерживать плотность дерьма на постоянном уровне, должно рождаться новое. Индивидуальные кластеры дерьма меняют форму, эволюционируют, но дерьмовая система в целом (если смотреть объективно) не меняется вообще. Ни начала, ни конца. Каждый индивидуальный кусок дерьма — да, но система — нет. В этом и состоит постоянство материи и энергии, которые суть тоже куча дерьма. Сидя с несчастным видом на табурете, Гноссос вытащил из памяти и запустил вновь цепную реакцию Лас-Вегаса: пьяный киногерой, две рыжеватых блондинки, оклахомский нефтяной ковбой, муза из Рэдклиффа — каждого в релятивистском свете новой информации. Значит, субъективно (как неотъемлемой части дерьма), его собственный конец предопределен. Другими словами, какого черта палить свечку с двух концов, когда можно ткнуть в середину ацетиленовой горелкой. Не так эстетично, зато куча народу полюбуются пламенем.

Вооруженный этой самоубийственной уверенностью, он спустился после обеда с холма, скручивая на ходу хипстерский косяк толщиной с иголку, как его научили когда-то Черные Лоси. Чтобы подразнить земную судьбу, он сунул его за ухо, но внутри все колотилось от мыслей о том, что может означать ночное отсутствие Кристин в общежитии. Что-то отдаленно пренебрежительное появилось в ней с тех пор, как он сочинил это письмо, уступив ненавязчивому давлению и обещаниям изысканных сверхъестественных удовольствий. Немыслимый шепот предательства — проскочила мысль, но Любовь, говорят, побеждает все.

Перепрыгивая через свежепокрашенное крыльцо, он вдруг решил, что с какой стати. Будем надеяться, что ты изнемогаешь над учебниками, малыш, папочка вернулся из школы.

Тем не менее, на собрание к трем часам она не пришла.

— Эта Панхер. — На Розенблюме сегодня была ковбойская шляпа. — Мы ее переламываем.

— Она ответит на письмо. — Янгблад. — Это очевидно. Джек, ты возьмешь на себя плакаты?

— Где, черт возьми, моя женщина? — поинтересовался Гноссос.

— Могу, — ответила Джек, таращась на обтянутые ангорой груди Ламперс.

— В Полином-холле куча краски. Как только мы будем знать, что писать.

— Где-то уже писали. — Хефф, чтобы ее отвлечь, протянул закрытую бутылку «Красной Шапочки».

— Через три недели революца. Эх, спиханем.

— Господи, что же это такое? Вы в самом деле считаете, что все получится?

— В доме уже сочиняют речевки. — Эгню в свитере с вырезом лодочкой.

— Получается невероятно здорово.

— Эй, Джек, ты не видела Кристин?

— Самый подходящий момент — после весенних каникул. — Янгблад в рубашке с закатанными рукавами. — Иначе все расползется. Студенты разъедутся по домам, сменят роли, потом вернутся, и все придется начинать заново.

— Может, что-то вроде подписного листа, — предложила Джек, обращаясь к Ламперс и проводя рукой по ее бедру.

— Никакой жаловасти. — Розенблюм махнул пальцем, как опасной бритвой, поперек яремной вены. — Так зарежуем.

Телефон звенел каждые две-три минуты, Янгблад первым хватал трубку и махал рукой, требуя тишины, иногда возбужденно посмеивался. Эгню заполнял телеграфные бланки, Джуди Ламперс стенографировала, Хуан Карлос Розенблюм с безудержным восхищением изучал Гноссоса, а Хеффаламп безуспешно пытался отвлечь внимание Джек от ламперсовой анатомии.

— Принеси кукурузы, детка? — попросил он.

Наконец, в сопровождении двух ренегаток из женского товарищеского суда появилась запыхавшаяся Кристин. На ней были все те же гольфы, а, проходя мимо Гноссоса, она тронула его за мочку левого уха и сбросила косяк на пол.

— Есть успехи? — деловито спросила она.

— Где ты была? — Гноссос, стоя на четвереньках.

— Масса, — ответил Янгблад. — Особенно после письма. Можете радоваться — Овус сообщил, что над большей частью Кавернвилля розовые флажки.

— По прогнозам, к концу недели они покраснеют, — добавил Эгню, от возбуждения стаскивая с носа очки.

— Господи, как же они там в административном комплексе со всем этим разберутся? — Неофитка в джинсовой юбке.

— И правда, — сказала другая, тоже в джинсе. — Готова спорить, Панкхерст уже лезет на стенку — в переносном, конечно, смысле.

— Я пять раз звонил в общагу, малыш. — сказал Гноссос, — Где, черт возьми, тебя носило?

вернуться

41

Слово мудрым (лат.).

вернуться

42

Хладнокровие (фр.).

вернуться

43

С кафедры, как официальная позиция (лат.).

вернуться

44

Обычай кампусов: компания студентов врывается в женские общежития, унося оттуда в качестве трофеев предметы дамского белья.