Если очень долго падать, можно выбраться наверх - Фаринья Ричард - Страница 54

54

С питмановским блокнотом под рукой, как воплощенное внимание, у кровати сидела сестра Фасс. Хуан Карлос Розенблюм стоял на страже у железной двери и поигрывал опасной бритвой. Хефф ходил по ковру, отмеряя шагами нейтральную зону между Джек и Джуди Ламперс и не подпуская их друг к другу. Декан Магнолия, расположившись на шикарном, обитом красной кожей узком диване, которого раньше здесь не было, вертел в руках куски кальцитового мрамора. Байрон Эгню выразительно смотрел сквозь дымчатые очки на сестру Фасс. В углу бормотал что-то невнятное Джордж Раджаматту, поминутно присасываясь сквозь толстую двойную соломинку к стакану на шестнадцать унций с джином и гранатовым сиропом. Отощавший на двадцать фунтов Фицгор лежал на носилках у стены и ел из баночки мед. И Овус: под идеально подогнанной пижамной курткой от Джона Льютона — рубашка из длинноволокнистого хлопка и галстук из шалли.

Внимание Гноссоса, однако, почти целиком поглотил краснокожий диван, само присутствие которого вызывало весьма неприятные подозрения.

Но до того, как он успел объяснить себе причину, раздался условный стук в дверь, и Розенблюм вытянулся во фрунт, как парламентский пристав. На пороге стоял Дрю Янгблад — в коричневых мокасинах, толстых носках, отглаженных летних брюках и чистой белой рубашке (рукава подтянуты вверх резинками). Он улыбнулся нервным вопрошающим лицам, безмолвным кивком подтвердил, что ожидание не было напрасным, и оторвал от груди еще сырое доказательство — завтрашний номер «Светила». Гранки пахли типографской краской, а сам Янгблад походил на кота, которому удалось добыть ключ от штаб-квартиры канареек.

— Наверное, это лучше всего прочесть Гноссосу.

— Господи, ну конечно. — Ламперс.

Но Паппадопулис лишь надвинул на брови мятую бейсбольную кепку и подтянул колени к подбородку.

— Я пас, мужики. Пусть Хуан Карлос.

Розенблюм отдал честь и уставился на Овуса в ожидании приказа. Секунду спустя он получил его от Кристин, решил, что этого достаточно, стащил с головы десятигаллоновую шляпу, обвел глазами комнату и начал читать, храбро надеясь, что его поймут.

— Заявливание мисс Панхер. Эт ток заголовие.

— Чшто? — переспросил Раджаматту.

— Заявление, — перевел Эгню, отворачиваясь от сестры Фасс и теребя очки, чтобы привлечь ее внимание.

— Эт только заголовие, — повторил Розенблюм.

— Какой еще хер? — немощным голосом поинтересовался с носилок Фицгор.

— Я тут болел.

— Ближе к делу, ребята, — Джек, — иначе проторчим целый день, а нам с Хеффом еще паковаться.

Гноссос разглядывал Кристин с дотошностью микроскопа, и в каждом ее жесте вычитывал беспокойство.

— Под заголовие, — продолжал Розенблюм, — он говорит: «Администрирование двумя тремями голосов одобривало новое предлаживание по квартирам в Кавернвилльсе».

— Чшто?

— «Мы считываем, что присутствование студенток в нарушивание новых правил ведет к петтигу и сношениям». Удовлетворенное бурчание со стороны Магнолии и Овуса.

— Эт конец апсаца. Потом оно говорит…

— C'est assez[46]. — Это бурчит себе под нос не кто-то другой, а Кристин. У Гноссоса отвалилась челюсть.

— Дальше он говорит…

Хефф перестал вышагивать и взглянул на Розенблюма.

— К чему ведет, старик?

— Петтигну и сношениям. Но как я говорю, эт только первый апсац. После него он пишивает…

— Похоже, ты в выигрыше, — сказала Джек, поворачиваясь к Джуди.

— C'est a [47], — добавила Кристин, рассеянно пристукнув пальцами по макушке Гноссоса.

— Эй, вы там, — протестующе воскликнул Розенблюм, — это не все. Он еще говорит…

— Достаточно, Хуан, — Овус. — Читать дальше нет необходимости. — Он теребил платиновую цепочку на шее. — Мисс Панкхерст вопреки своему желанию стала нашим particeps criminis. Что скажешь, Кристин?

— Я ничего не понимаю, — слабый голос Фицгора. — Я был не очень в форме, вы же знаете.

Кристин двинулась через всю комнату за газетой и, закуривая на ходу, поинтересовалась:

— Как же нам вовлечь в конфликт старшекурсников, если у них нет к этому моральных побуждений?

— Семена пропаганды посеяны, — сказал Овус. — По крайней мере ab inito[48]. Но весна — время бунта. В теплую погоду, когда все смотрят на воробьев…

— …мало кто заметит голубку, — закончила Кристин, выпуская колечко дыма.

Гноссоса все сильнее бесила эта конспирация. Сестра Фасс что-то черкала в блокноте. Раджаматту шепотом выбалтывал стене секреты. Фицгор качал головой:

— Для меня это китайская грамота. Кто-нибудь, передайте, пожалуйста, баночку меда.

Сестра Фасс закончила стенографировать и, словно факел, воздела к потолку карандаш,.

— Мы можем быть уверены, — благоговейно произнесла она, смаргивая слезу, — что Бог…

— На нашей стороне, — закончил Хеффаламп, — он видел и не такое.

— Dios mio [49], — подтвердил Розенблюм, быстро перекрестился и поцеловал Святого Христофора.

Из-под одеяла Овус достал трехслойную картонку с прозрачным окошком. Повернул его к Янгбладу, хранившему все это время почтительное молчание. Окошко открывалось на барабан с числами.

— До дня Д, — объявил Овус, переставляя число, — осталось девятнадцать дней.

Хуан Карлос Розенблюм мужественно глотал рыдания, сестра Фасс стенографировала, Эгню следил за ней с неослабевающим желанием.

В хирургической тишине больничного сортира Гноссос варился в собственном эгейском соку. При этом он пытался себя урезонить, поскольку где-то во лбу под самым черепом скреблось подозрение, что кто-то просто решил над ним подшутить. Овус — и это можно понять — обычный Санта-Клаус из Таммани-холл только с подтекающим краником, собирает голоса в политической деревне. Но Кристин, черт, крутится, как вентиль на холодной трубе — можно подумать, проклятая обезьяна укусила ее за жопу. И это вечное шушуканье — как пара голубков.

Он показал ядовитый язык призраку Кристин, вдруг нарисовавшемуся на стене сортира. Из открытой аптечки, завораживая своей внутренней энергией и блестя нержавейкой, торчали ножницы. Гноссос даже не посмотрел в их сторону — он нетерпеливо застегнул ширинку, вытряхнул из волос семена клена и направился к двери. Кажется, по мне плачет психушка.

Но не успел он отодвинуть задвижку, отчетливая стратегия защиты вдруг властно схватила его за ухо. Она же заставила вернуться к аптечке и достать с полки ножницы. Черт побери, детка, если звезды не ошибаются, мы сделаем это за них. Mea самая maxima culpa[50].

Он достал из рюкзака упакованный в пакетик фольги «троян». Между мыслями и физическими ощущениями собственных действий не было сейчас даже крохотного зазора — вообще ничего не было. Он развернул резинку, растянул ее и надул, как воздушный шарик. «Троян» разросся примерно до восьми дюймов в диаметре, на конце образовался мешочек, похожий на возбужденный сосок. Гноссос щелкнул по нему, несколько секунд поигрался, пропихивая пальцем внутрь и злобно посмеиваясь. Затем полоснул ножницами. Резина опала.

Он осторожно скрутил «троян» и засунул обратно в фольгу. Спрятал пакетик в рюкзак, перевернул бейсбольную кепку задом наперед и вернулся в салон.

Там уже почти никого не осталось. Хефф и Джек ждали у дверей, Сестра Фасс перекатывала через порог каталку с Фицгором, Кристин встала, вдоволь нашептавшись с Овусом.

— Ты готов? — спросила она.

— Нас ждет такси, — сказал Хефф, — пошли, старик.

Уже в дверях Гноссос обернулся и как бы между прочим спросил Овуса:

— Сколько мне причитается, детка?

— Что?

— Просто хочу знать, ты придумал, сколько мне причитается?

вернуться

46

Этого достаточно (фр.).

вернуться

47

Вот оно (фр.).

вернуться

48

Начало положено (лат.).

вернуться

49

Боже мой (исп.).

вернуться

50

Моя… величайшая вина (лат.).