Приключения Михея Кларка - Дойл Артур Игнатиус Конан - Страница 155

— Ничего, живу помаленьку, — ответил я, — жаловаться нечего.

— Значит, оснастка в порядке? — продолжал спрашивать старик. — Мачты не попорчены выстрелами? От подводных пробоин не пострадал? Враг не обстреливал, не брал на абордаж, ко дну не пускал?

— Нет-нет, этого не было, — ответил я, смеясь.

— Но право же, ты точно бы похудел. В два месяца состарился на десять лет. На войну ты двинулся в настоящем виде — нарядный, оснащенный, как только что спущенное на воду военное судно, но теперь это судно изрядно потрепано погодой и боями. Краска с бортов сошла, да и флаги ветром с мачт сорваны. А все-таки я рад тому, что корпус у тебя цел и что ты держишься на воде.

— Ну да зато и видеть мне пришлось кое-что такое, что легко может состарить человека на десять лет, — ответил я.

Соломон покрутил головой и, вздохнув, ответил:

— Ах, это препоганое дело! — ответил он. — Ну, да пускай буря бушует, море рано или поздно успокоится. Бросай только якорь поглубже, уповай на Провидение. Да, мальчик-, упование на Бога — вот в чем наше спасение. Но ведь я тебя знаю. Ты небось горюешь вот об этих бедняках больше, чем о себе?

— Действительно, мне становится грустно, когда я смотрю на то, как эти люди страдают. Они молчат и не жалуются. А из-за кого страдают? Из-за такого человека! — сказал я.

Соломон заскрежетал зубами и воскликнул:

— Черт возьми эту земляную крысу! А тоже, королем захотел быть!

— Ну, как поживают отец и мать? — спросил я. — И как вам удалось отъехать так далеко от дома?

— Ну, брат, я не мог дольше оставаться на своей стоянке, очень уж меня забрало. Обрезал я, стало быть, якорь и взял курс на север, по направлению к Солсбери. Ветер мне благоприятствовал. Лицо у твоего отца спокойное: старик взял себя в руки и каждый день выходит на работу. Судьи к нему приставали, таскали два раза в Винчестер для допроса, но бумаги у него оказались в порядке, и обвинений к нему никаких не предъявляется. Твоя мать-бедняга все плачет. Такая слезная течь сделалась, что беда. Но плакать-то она плачет, а дело не забывает. И соседей лечит, и пироги печет все по-прежнему. Будь она поваром на корабле, она бы из кухонной каюты не ушла бы, даже если бы судно тонуло. Такой уж характер. Всех эта буря огорчила. Одни молятся, а другие ром пьют. Ром — это дело хорошее, сердце оно разогревает. Когда я к тебе поплыл, они обрадовались. Я дал твоим родителям слово моряка, что сделаю все возможное, чтобы вытащить тебя из твоих засадок.

— Вытащить меня, Соломон?! — произнес я. — Об этом и толковать нечего. Вытащить меня отсюда невозможно.

— Ну нет, разные способы есть, — ответил старик, понижая голос до шепота и многозначительно кивая головой. По-видимому, он много думал над этим вопросом. — Можно просверлить дно, — шепнул он.

— Просверлить дно?!

— Ну да, мальчик, просверлить дно. Во время второй голландской войны я был квартирмейстером на галере «Провидение». Эскадра Ван Тромпа прижала нас к берегу. Произошел бой. Мачты у нас все посшибли, а палуба была залита кровью. Нас взяли на абордаж и отправили пленными в Тексеч. Все мы были закованы в кандалы и посажены в трюм. Кроме воды и крыс — никакого удовольствия. Сидим в темноте, запертые, а наверху, на палубе, сторожат враги. Но удержать они нас не могли. Мы сняли кандалы, и наш младший плотник Вилль Адаме провертел в дне корабля дыру. Судно начало тонуть, поднялась суматоха, мы выскочили на палубу и пустили в вход вместо дубин кандалы. Перебив команду, мы завладели судном. Однако, чего ты улыбаешься? Разве мой план кажется тебе трудноосуществимым?

— Нет, он осуществим, — ответил я, смеясь, — но для того, чтобы сделать все это, надо, чтобы этот шерстяной склад превратился в галеру «Провидение» и город Таунтон — в Бискайскую бухту.

Старик нахмурился и ответил:

— Ты прав, я вышел из фарватера, но у меня есть другой превосходный план. Надо взорвать тюрьму — вот что.

— Взорвать тюрьму?! — воскликнул я в недоумении.

— Ну да, это нетрудно! Надо только запастись парой бочонков с порохом, длинным фитилем и выбрать ночку потемнее. Тогда эти стены улетят к черту на кулички, и уходи куда хочешь.

— Но что станется с людьми, которые сидят здесь? — спросил я. — Стало быть, и их надо взрывать?

— Ах, чума меня возьми, об этом-то я и забыл, — воскликнул Соломон — ну, в таком случае придумывай сам что-нибудь. Говори, что делать! Командуй! Ты будешь адмиральским кораблем, а я линейным судном. По команде я немедленно же подниму паруса и буду действовать до тех пор, пока старый корпус будет слушаться руля.

— В таком случае я дам такой совет, мой дорогой, старый друг, — ответил я, — предоставьте события их естественному течению и возвращайтесь в Хэвант. Моим отвезите поклон, скажите, чтобы они были бодры и надеялись на лучшее. Ни вы, никто в свете не может мне помочь. Я решил разделить участь вот этих бедных людей и ни за что их не оставлю. Утешьте, пожалуйста, мою бедную матушку и передайте мой привет Захарии Пальмеру. Ваше посещение доставило мне величайшую радость, а они будут также рады вашему возвращению. В Хэванте вы мне будете более полезны, чем здесь.

— Нет, пусть меня утопят, если я уеду, ничего не сделав, — проворчал старик. — Ну да что же делать? Раз вы так хотите, нечего и толковать. А вот что мне скажи, мой мальчик. Ты ведь поехал на войну с этим долговязым, худым, похожим на вяленую селедку человеком? Не сделал ли он тебе чего-нибудь худого? Если он сделал какую-нибудь скверность, то, клянусь вечным Богом, я возьму его на абордаж и залью всю его палубу кровью. Ведь он, подлец, ушел от бури. Я видел его оснащенным, во всей красоте. Он ждет прилива, чтобы выйти в море.

— Как, вы видели Саксона?! — воскликнул я. — Да неужели в самом деле вы знаете, где он находится? Ради Бога, говорите тише. Солдат, которому удастся наложить руки на Саксона, получит офицерский чин и пятьсот фунтов стерлингов.

— Ну, едва ли это им удастся, — произнес Соломон, — когда я шел сюда, мне пришлось зайти починиться в порт, называемый Брутоном. Там есть гостиница, и шкипером этой гостиницы состоит баба. Язык у нее длинный, а глаза этакие веселые. Я сидел в этой самой гостинице и пил эль с пряностями. Привычка у меня такая. Как только пробьет шесть склянок средней вахты, я непременно эль пью. Ну вот сижу я и вижу, что на дворе грузит на возы бочки с пивом долговязый рабочий. Пригляделся я к нему и вижу, будто лицо-то мне знакомо — нос это у него словно соколиный клюв, глаза закрыты длинными веками и сверкают время от времени. Что ты хочешь, а знакомое лицо! Вдруг этот рабочий стал ругаться по-голландски, но тут я и припомнил, как этот корабль называется. Вышел на двор и тронул его за плечо. А он, мальчик, как отскочит от меня да как зашипит — аккурат, как дикая кошка. Все волосы на голове у него ощетинились. А затем он выхватил из кармана нож, видно, думал, что я хочу получить награду и выдать его солдатам. Но я его успокоил, сказав, что свято сохраню его тайну. Стали разговаривать. Спросил у него, знает ли, дескать, что ты взят на абордаж. Ответил, что знает. Ничего, говорит, с Кларком худого не случится, я, дескать, за это отвечаю. Это долговязый-то сказал, но, признаться, я ему не очень поверил. Он и со своими-то парусами управиться не может, куда же ему о других кораблях хлопотать и лоцманом при них состоять? Я и оставил его там, в Брутоне, и опять поеду его разыскивать, если он тебя чем-нибудь обидел.