Джим Моррисон после смерти - Фаррен Мик - Страница 115

– Лично против тебя я ничего не имею.

– Я знаю.

Джим повернулся к Кали и корейцу:

– И против вас – тоже.

Люцифер затянулся сигарой:

– Но я всё равно не могу допустить, чтобы ты тут стрелял.

– Интересно, и как ты меня остановишь, если я соберусь нажать на курок?

– Остановить тебя я не смогу, но смогу сделать так, чтобы ты потом очень сильно об этом пожалел.

– Допустим, я собираюсь его ограбить?

– Ты хочешь ограбить кого-то из игроков, кто играет с самим Люцифером? Прямо за карточным столом? А ты смелый, малыш.

– Я не хочу грабить тебя, или Кали, или этого корейского джентльмена.

Никсон обернулся к Люциферу:

– И ты это допустишь?!

Люцифер кивнул:

– С этой минуты – справляйся сам.

– Я думал, мы заключили сделку.

– Мы заключили сделку, когда ты был жив, чтобы ты стал президентом, а потом, когда ты умер, мы заключили сделку, чтобы восстановить твоё место в истории, но я что-то не помню, чтобы обещал защищать тебя от грабителей и бандитов.

Джим нацелил Пистолет, Который Принадлежал Элвису, Никсону в голову:

– Давай, сукин сын, гони деньги.

После секундного колебания Никсон неохотно сгрёб свои деньги – всё, что были на столе, – и пододвинул их к Джиму. Джим повёл пистолетом:

– И всё остальное.

– Что остальное?

– Только не говори мне, что ты ничего не припрятал.

Никсон скривился, но всё же достал из внутреннего кармана небольшой кожаный кошелёк и вытряхнул содержимое на стол.

– Ты за это заплатишь, – процедил он сквозь зубы.

Джим усмехнулся:

– Уже боюсь. Теперь до конца дней своих буду пугаться и ждать страшной мести. – Он повернулся к Доку. – Ты идёшь с нами, как я понимаю?

Док улыбнулся:

– А у меня есть выбор?

Джим покачал головой, а Док оглядел присутствующих за столом, изображая искреннее сожаление:

– Мне очень жаль, что приходится прерывать игру, тем более когда я выигрываю, но тут, сами видите, дело такое: если у парня в руках пистолет, с ним лучше не спорить.

– Эффектный манёвр, ничего не скажешь.

– Если честно, тут были и личные счёты. Я не знал, что там будет Никсон. А он что, правда продал душу Дьяволу, чтобы стать президентом?

– Ты даже не представляешь, сколько людей продают душу Дьяволу.

– А ты сам не пробовал?

Док закашлялся:

– Уж поверь мне, мой юный друг, если бы я заключил сделку с Дьяволом, я сейчас был не здесь. Или может быть, здесь, но мне бы было значительно лучше.

Джим, Док и Сэмпл спускались в лифте. Мужчины, кажется, были в восторге от недавнего приключения, но Сэмпл как-то не разделяла их радостного возбуждения.

– Ладно, ребята, вы разыграли неслабое представление, но что нам делать теперь? Есть какие-то соображения?

Док поглядел на Джима:

– Что там дальше по плану?

– По какому плану?! Это была чистая импровизация.

– Ты хочешь сказать, ты ничего не продумал? Как нам отсюда выбраться и всё такое?

Джим начал злиться:

– Слушай…

Сэмпл поспешила вмешаться, пока Джим и Док не схлестнулись в яростном мужском споре.

– Данбала Ля Фламбо сказала только, что мы должны тебя вытащить. Что эта игра – настоящее самоубийство и тебя надо спасать.

– Ля Фламбо? А она здесь при чём?!

Сэмпл вкратце пересказала Доку, как они с Джимом попали на остров вудушных богов и что там с ними было. Когда она закончила свой рассказ, Док покачал головой, глядя на Джима:

– Тебя ни на минуту нельзя оставить.

Джим все ещё злился:

– Знаешь что?! После того как тебя обработает Доктор Укол, если Ля Фламбо и Мария-Луиза велят тебе прыгнуть, ты только спросишь: а как высоко?

У Дока челюсть отвисла.

– Мария-Луиза в этом тоже участвует?

Джим кивнул. Док покачал головой:

– Ты хоть понимаешь, как глубоко завяз? И я вместе с тобой. – Он вздохнул. – Ты себе не представляешь, как долго я ждал, чтобы вновь сесть играть с Люцифером. И теперь я уже точно персона нон грата во всех казино в Аду.

Сэмпл никогда не понимала мужскую логику. Док недоволен, что его спасли?!

– Эта игра, которой ты так долго ждал, могла бы закончиться для тебя очень плохо. И ты это знаешь. Вот превратился бы в овощ безмозглый – и что тогда?

– Дело не в этом.

– А в чём тогда дело?

Но Док не успел объяснить, в чём дело, – лифт приехал на первый этаж, двери открылись. Пора выходить.

Монахини всё-таки подняли бунт. Эйми слышала их надрывный речитатив – где-то снаружи, за стенами монастыря. Голос Бернадетты выбивался из общего хора истошным воющим контрапунктом. Они выпевали какие-то слова, но Эйми их не понимала. Какая-то жуткая глоссолалия, хоровой бред – словно в них бесы вселились, во всех сразу. Эйми не строила никаких иллюзий. Она знала, что это значит: они нарочно заводят себя, заряжаются праведным гневом перед тем, как идти кончать с ней, с Эйми. Те сестры и ангелы, что ещё не примкнули к мятежникам – а таких, прямо скажем, осталось немного, – были сейчас рядом с ней, в Ризнице. Эйми стояла на коленях, отвернувшись от всех, и делала вид, что молится. Но она не молилась. На самом деле она беззвучно рыдала.

– Господи, Сэмпл… что я наделала?! Если б ты была здесь, ты бы знала, что делать. Но тебя нет. Ты сейчас в лимбе, и уже очень скоро за мной придут. Меня уведут на Голгофу. То, что я сделала… я не хотела, правда. Просто я разозлилась. Разве я виновата, что разозлилась – после всего, что мне пришлось пережить. Это было ужасно. Если б я знала, как все исправить, я бы исправила. Обязательно. Но я уже ничего не знаю. Теперь, когда я тебя уничтожила, я уже ничего не могу. Ничего.

Эйми молилась бы, если в этом был смысл. Если бы кто-то прислушался к её молитвам. Но она знала: её некому слушать. Бог оставил её – если он вообще есть, – а Иисус после недолгого, очень недолгого медового месяца оказался убийцей и извращенцем. Никогда раньше – ни при жизни, ни здесь, в Посмертии, – ей не было так плохо. Никогда раньше она не чувствовала себя такой беспомощной и одинокой. И вот теперь она тихо рыдала, стоя на коленях.

– Сестра Эйми? – Одна из монахинь робко приблизилась к ней.

Эйми сделала глубокий вдох и поднялась с колен:

– Что, голубушка?

– Бернадетта и все остальные, которые с ней… они сделают с нами что-то нехорошее?

Эйми ответила не сразу. Она хорошо понимала, что если мятежницам во главе с Бернадеттой удастся прорваться сюда, в монастырь, они почти наверняка распнут на Голгофе всех, кто здесь есть. Теперь Бернадетта называла себя «Молот Господень», а человек, принявший такое имя, вряд ли заинтересован решить все миром. Так что Эйми готовилась к самому худшему. Но надо ли ставить об этом в известность тех немногих монахинь, что ещё оставались с ней? Спорный вопрос. Эйми не хотела никого обманывать, но, с другой стороны, если они будут знать, что их положение безнадёжно, они скорее всего тоже её покинут. А Эйми ужасно боялась остаться одна. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох:

– Наверное, надо готовиться к худшему. Они сейчас взбешены.

– Но ты же не виновата, что Иисус оказался маньяком.

– Похоже, у них своё мнение на этот счёт.

К ним подошла ещё одна монахиня:

– Достать бы оружие – может быть, мы бы их и сдержали. Показали бы им, что мы тоже круты и неслабы.

Эйми растерялась. Это было так странно – слышать призывы к оружию из уст монахинь.

– Но это же Небеса. Здесь нет оружия. Нам оно никогда не было нужно.

Третья монахиня подошла и сказала:

– Мы слышали, у Бернадетты оружие есть; она его наколдовала.

Эйми задумалась. Может быть, мысль об оружии в руках у монахинь была не такой уж и нелепой. Да, они приняли постриг, но до этого большинство из них – в частности, вот эти трое – вовсю торговали собой в каком-то борделе у Дока Холлидея и действительно были «круты и неслабы», типа сам чёрт им не брат. Может, они ещё не утратили прежнего боевого духа. Но вот в чём проблема: Эйми совсем не умела создавать оружие. На самом деле, после того как она уничтожила Сэмпл, у неё всё валилось из рук – не создала вообще ничего. Её Небеса распадались на части, а она ничего не могла сделать. В ткани реальности появились прорехи, вроде круглых дырок в швейцарском сыре, так что теперь Небеса напоминали картины сюрреалистов.