Философы с большой дороги - Фишер Тибор - Страница 59

Фрагмент этот «врос» в комментарии к Аристотелевой «Физике», что написаны Симпликием, и его можно по праву считать истинным ядром всей и всякой философии: «А из каких начал вещам рождение, в те же самые и гибель совершается по роковой задолженности, ибо они выплачивают друг другу правозаконное возмещение неправды в назначенный срок времени» [Фрагменты ранних греческих философов. Пер. А. Лебедева. Ч. 1. М., 1989. С. 127].

1. Высказывание – это свара: Анаксимандр ополчается здесь на Фалеса, своего учителя и земляка, и смешивает того с грязью. Критицизм восприятия – самая греческая из греческих черт, отличающая эту культуру от всех иных, прирастающих знаниями по принципу «так молвил мудрейший»: Заратустра шпрехал, Конфуций рек, Пифагор говорил. Едва лишь критическим подходом (соревнование идей, сопоставление концепций, битва духовных представлений – желательно на кулаках) стали пренебрегать, как наступили Темные века. Немножко ионийской желчи – и мы на пути к звездам.

2. Цепь преемственности. Попробуйте-ка назвать философа, выросшего на голом месте! Встречаются самородки среди поэтов, среди художников и писателей, среди ученых, в конце концов, но философов-самоучек точно не бывает! Это – закрытая гильдия, чья история началась в портовых кабаках города Милета!

3. Говорите слегка неясно (или, если вы наделены недюжинным умом, – преднамеренно темно). Это позволит прочим вчитывать в ваши творения свои идеи или предрассудки; наша философствующая братия страсть как любит, показывая свои фокусы, извлекать кроликов из чужой шляпы. Желательно, чтобы это была ваша шляпа. А если ваши высказывания отличаются ясностью, их остается лишь принять или отбросить. Так что постарайтесь сохранить открытость для интерпретаций.

Весь конец недели я не брал в рот ни крошки – страх возмездия начисто парализовал мой аппетит. Что до моей гостьи – она вся светилась от радости, заинтригованная и возбужденная моими объяснениями. Перед отъездом она взяла лист бумаги, нарезала его на маленькие треугольнички и забавным почерком на каждом вывела: «Спасибо!» Эти записки она рассовала по всей квартире, чтобы я не сразу на них наткнулся. Она вложила их между страницами книг, между моими рубашками в шкафу, одну засунула в коробку с пылесосом (чтобы обнаружить эту записку, мне понадобилось пять лет), еще одну – за каретку пишущей машинки; я натыкался на них раз за разом – и вот еще одна выпала, словно закладка из лоэбовского Диогена.

Конец недели мы почти целиком посвятили совместному исследованию тактильных восприятий. К моему великому облегчению, ни разгневанные родители, ни ухмыляющийся представитель полиции так и не появились на пороге моего дома (не только не появились, но даже ногу на него не занесли). Я получил от нее три письма: когда она поступила на философский факультет, когда она защитила бакалавриат и когда получила доктора за работы по папирологии.

Я ни разу ей не ответил. Писание писем, как и писание книг, – не мое призвание. Есть народ Книги. А я – я человек чека. Банковского.

* * *

Юпп скупал все газеты, какие можно. Как-то, праздно просматривая их несколько дней спустя, в одном из местных листков я наткнулся на сообщение о смерти Жерара. Судя по всему, смерть наступила от естественных причин – в заметке не было ни намека на «загадочные обстоятельства».

 Судорожные мысли, навеянные смертью Жерара

Еще один типичный случай: человеку незачем больше жить. Рыдать – что толку рыдать? Да и неурочно плакать – однако в этом и состоит весь урок. Что же тогда – выскочить на улицу, надрывно голося «Все там будем!»? Жизнь только и делает, что имеет нас в задницу, а мы – мы судорожно придумываем какую-нибудь очередную смазку, универсальный вазелин, чтоб было не так тошно... Тошно все так же, однако – переносимо. На что и рассчитано. Но смерть – она прорывает любую преграду принципов, любой символ веры, как бумажную салфетку, в которую от души высморкались. Далеко за полночь, в келье колледжа у отцов иезуитов – да где угодно – все тот же позорный, липкий страх. Попробуй укройся от него овчинкой рациональных рассуждений... Чтобы с этим совладать, надо быть совсем уж того... Жизнь ли, смерть – рано или поздно тебя... Просто зажопят... Как два легавых на допросе: один добренький, а другой – злой. Да помогите же мне, кто-нибудь! Кто-нибудь... Кто-нибудь...

Как ты, Эдди?

Плохо. Как тварь дрожащая. Жалко и муторно.

И всего хуже – черт бы с ним, что я жалок и сир, так ведь мы все такие... Это же... Это же каждый про себя чувствует...

Удирая из Монпелье, в вагоне поезда сквозь шум голосов я услышал, как кто-то произносит затасканно-пошлое: «Только не надо жаловаться...» Всего-то – расхожая реплика, так, разговор поддержать, но стоит стереть с лучших из перлов мудрости весь мишурный блеск – и что останется? Именно это «не надо жаловаться». Забавно, а? Со времен Сизифа-Зиушудры[Герой шумерского эпоса, переживший потоп]-Птаххотепа «не надо жаловаться» – основополагающая аксиома, строительный камень и крепящий раствор, которыми только и держится большинство философских систем да лестниц познания, по которым мудрые... «Ясьтаволаж одан ен», мать вашу! Не ерзай под клиентом. Не хнычь. Что вам посоветует ваш врач, которому не до вас – он страшно загружен? Именно... Не надо видеть все в черном свете. Будьте добры к людям. Радуйтесь, коли можете. Много не пейте. Физические нагрузки. Старайтесь не переходить дорогу перед стрелковой ротой, открывшей заградительный огонь.

А вы – что вы делаете? Племя, населяющее страну Зира в Африке, убеждено, что самое важное – прошить кожу нитями кокоса, важнее этого в жизни нет ничего.

Смотреть с презрительной усмешкой на копошение людского муравейника, на все эти потуги мысли – легче легкого. Слишком легко. Но только... Даже охальник вроде меня, для которого нет ничего святого, видел в этом мире и что-то иное. Проблески божественности. Проявления храбрости. Искры интеллекта. Мне выпало знать несколько по-настоящему достойных людей, о них никто слыхом не слыхивал. Истинное достоинство не терпит высоких должностей и публичного признания. Но – эти люди живут среди нас, бок о бок. А те, которых хлебом не корми, дай только позаботиться о ближнем, все эти монстры из комитетов благотворительности и иже с ними, – это они помыкают официантками, бросают детей и платят гроши садовнику. Что до божественности... Имеют ли к ней отношение орлиный нос или пушистая бровь?

Всем головам голова

Самый яркий ум, который мне доводилось встречать в этой жизни, принадлежал сержанту из парашютного полка Ее Величества. Познакомились мы за стойкой одного бара в Кембридже. Он помог мне заполнить пробелы в кроссворде, который я решал, и разъяснил кое-какие проблемы, связанные с вольфианцами, над которыми я тогда тщетно бился (я, положим, не особый поклонник их философии, но едва я худо-бедно объяснил ему, кто это такие, он тут же разделал их под орех). Еще он ознакомил меня с парой на редкость интересных положений индийской философии, о которых я понятия не имел (десять лет назад, когда он служил в Адене, попалась ему на эту тему одна книжица). Для моей профессиональной гордости это был черный день, при том что в основном беседовали мы совсем о другом (вроде того, из какого пулемета лучше всего получить пулю в лоб) и сама беседа мало меня трогала.

Раскаяние

Право слово, надо мне было тогда задать ему вопрос вопросов, О ГЛАВНОМ: к чему все на этом свете? Может, его бы и зацепило, может, он бы и ответил что-нибудь интересное. Дело ведь не в том, что нам не выпадает шанс, а в том, что мы раз за разом его упускаем...

Достижение: чем гордится Эдди

Не так уж многим могу я гордиться. Оглядываясь назад, скажу: единственный здравый шаг, о котором мне не пришлось пожалеть, – покупка дома. Если живешь в Кембридже, главное – поселиться поближе к вокзалу: в случае чего всегда можно легко и быстро свалить из города, а коли доведется возвращаться из Лондона (Афганистана, Зальцбурга – далее везде) с пустыми карманами – от поезда до родной двери рукой подать, мозоли не натрешь, пока пехаешь. Мой дом был шестым от вокзала (а запасной ключ я держал у дежурного по станции). Прожив в Кембридже тридцать лет, я, как ни старался, не смог распроститься со страстью к бутылке, но хотя бы облегчил себе возможность в любой момент улизнуть из города, не обременяя себя прощаниями.