Черви - Фленаган Роберт - Страница 71

— Так я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Приготовлю Уэйта и всех остальных.

— Добро. А потом вернись сюда, посидишь в сержантской. Мне надо будет смыться на полчасика.

Последние слова несколько озадачили Мидберри. С чего это вдруг Магвайру понадобилось бросать его в такое время? Подумав, он все же решил спросить.

— К зубному тороплюсь, — ответил штаб-сержант, быстро взглянув на часы. — Обещал в девять дочку забрать. Ей ведь еще в школу успеть надо.

— Ах, вот оно что. — Мидберри даже вздохнул от облегчения. — Тогда давайте. Увидимся еще.

Он прошел в кубрик, вызвал Уэйта. Тот выскочил из-за койки уже готовый, вытянулся перед сержантом. Когда подходили к двери в коридор, Мидберри остановился и, глядя солдату прямо в глаза, негромко передал ему то, что велел Магвайр, — о прошлой ночи и предстоящем выпуске.

— Ты это хорошо запомни, парень, — сказал он. — Это все ведь для твоего же блага. Понял? Так же, как и то, что я передал сержанту Магвайру наш с тобой разговор. Я хотел одного: чтобы ты с панталыку не сбился. Зря здесь никто никого не мордует, а что делается, так только для вашего блага. Запомни! Нам ведь тоже от этого удовольствия особого нет. Ясненько? А теперь ступай к лейтенанту. Расскажешь все, как договорились. Будешь в порядке, значит, через неделю — выпуск, и до свидания. Потом сам поймешь, что сделал верно. Давай!

— Есть, сэр!

— А коли лейтенант спросит, что это у тебя с губой, скажешь, что, мол, подрался с кем-нибудь. Добро?

— Так точно, сэр!

— Ну, с богом! Он уже там, поди, заждался.

«Почему же я все-таки никак не могу отделаться от мысли, что во всей этой истории с зубным врачом что-то не так?» — размышлял Мидберри. Ведь то, что Магвайр груб и жесток, вовсе не означает, что ему не свойственно ничто человеческое. Будь он действительно чудовищем, этаким монстром, Мидберри давно уже решительно выступил бы против него. Однако этого не случилось. А все потому, что он убедился, что при всех явных недостатках Магвайру тем не менее присущи и какие-то положительные черты, человеческие качества. Конечно, их не могли видеть солдаты или тем более этот лейтенантик. А вот Мидберри их видел, знал о них. Так почему же Магвайр, будучи хорошим отцом и семьянином, вдруг, приходя в казарму, совершенно преображается, превращается в настоящего зверя? Ну как он мог вот так походя двинуть Купера ногой в пах, сделать его на всю жизнь калекой? Или заставить Дитара, как собаку, ползать на карачках и выть на всю казарму? Ну, пусть с Купером — это несчастный случай. Будем так считать. Такое в конце концов со всяким может случиться. Ну, а Дитар? Или, может быть, все дело в том, что у них с Магвайром просто работа такая? Тяжелая, изнурительная, грубая работа, которая и людей делает такими же тяжелыми и грубыми. Что эти золотые козырьки знают о том, как надо обучать новобранца? Трижды прав Магвайр, когда говорит, что у их начальства всего лишь одна забота: выдумывать всякие там требования и нормативы. А бедняги сержанты изволь всякий раз расшибаться в лепешку, чтобы выполнять их. Так что если кто и виноват в том, что случилось с Купером, Дитаром, Клейном и другими, то никак уж не сержанты. Виновато начальство. Оно и никто кроме. Все эти спесивые и чванливые золотые козырьки снизу доверху, аж до самого командующего, а может быть, и повыше. «Эс-ин», что? Он ведь всего лишь исполнитель. Приказали, он и делает, только и всего. А что попишешь? Не он же придумал закон, что в морской пехоте из сырой человеческой глины делают настоящих парней, верных солдат и испытанных бойцов. Этот закон и до него существовал, и после него останется. Кругом вон только и слышишь: «Ах, какие они мужественные и беспощадные, эти морские пехотинцы! Какие решительные и смелые! Дубленые шеи! Псы дьявола».[19] И все прочее… А фильмы, телепостановки, книги! Все эти дельцы от рекламы, вопящие направо и налево, будто бы морская пехота сейчас уже не та, что раньше, и солдаты в ней тоже не те. Или взять помпезные парады с гремящей медью оркестров и оглушительным грохотом барабанов, с криками, поцелуями, овациями, когда ликующая толпа готова тащить их на руках. Ведь никакой же меры нет. Одурели они все, да и только. А потом стоит чуть-чуть посильнее нажать на какого-нибудь рохлю, самую капельку перестараться, как тут же все летит к чертям собачьим. Да и нажать-то во имя чего? Только чтоб малость обкорнать деревенщину, дать по лапам распущенности, подобрать где-то слабину (вон ведь какие вахлаки приходят, другой раз прямо уму непостижимо). «Эс-ины» ведь это все не для себя же делают, не для своего удовольствия. Они просто вынуждены выполнять то, что требуют те, наверху. Придерживаются нормативов, распоряжений, приказов. А что из этого в конце концов выходит? Ах, грубость! Ах, бесчеловечное обращение с новобранцами! Ах! Ах!

И глянь, начальство уже тут как тут. Кто посмел обидеть этих бедненьких мальчиков? Почему с ними так плохо обращаются? Кто виноват? Мы так не велели! Мы не разрешали! А за начальством, конечно, уже тут как тут вся эта банда — политиканы, деляги всякие, репортеришки паршивые. И пошли орать, друг перед другом выкаблучиваться! Те самые газеты, что во время войны аршинными заголовками славили морскую пехоту, десятками статей и сотнями снимков рекламировали ее твердость, решительность, беспощадность, отводили целые страницы рассказам о ее героических делах, начинают тискать злобные передовицы и подвалы, проклинающие бесчеловечные порядки, которые, видите ли, процветают в учебных центрах этой самой морской пехоты, требуют беспощадного наказания садистов, отвечающих за подготовку солдат, и прочее. Мало того. Через пару дней, глядишь, какой-то слизняк, уверяющий, будто бы представляет общественное мнение, вылезает со статьей (или речь где-нибудь закатит). А там одни стоны, слезы и вопли: какие, оказывается, в этой морской пехоте жестокие методы, да кто это позволил превращать бедных солдатиков в настоящих бандитов и профессиональных убийц. И не задумываются, пакостники, что этих бандитов и убийц сами только вчера прославляли. И завтра, глядишь, снова будут это делать, коли обстановка сложится. Вот ведь как!

Хуже же всего то, что как только вся эта свистопляска начинается, начальство немедля накладывает в штаны и начинает поспешно выискивать, как бы получше беду от себя отвести, кого козлом отпущения сделать. А где же этих козлов еще взять, как не среди сержантов-инструкторов? Ну и пошло-поехало! Ах вы, такие-рассякие! Людей мордуете! Головы расколачиваете! Руки-ноги напрочь отрываете. Под суд вас, мерзавцев, немедля, в военный трибунал! И сразу все довольны — есть она, жертва, лежит уже, трепыхается на алтаре. Разделались с ней, и все в порядке. Назавтра уже снова все тишь да гладь, божья благодать. Никто больше крови не требует. А подготовка, разумеется, продолжается, как и была, все без перемен. Сержанты снова лупят новобранцев, а газетчики, политиканы и золотые козырьки хлопают друг друга по плечу — вот, мол, какие мы все молодцы, защитили человеческие права, постояли грудью за правду-матку, восславили нашу великую гуманность!

Погруженный в эти мысли, Мидберри не заметил, как Уэйт вернулся от следователя. Он увидел только, что солдат, оказывается, уже снова сидит на рундуке, надраивает выходные ботинки. Сержант сразу подошел к нему:

— Ну, как?

— Нормально, сэр. — Уэйт вскочил, как положено, вытянулся…

— И что же ты ему сказал?

— Ничего, сэр.

— Так-таки и ничего?

— Ничего, сэр, Только то, что это был несчастный случай.

— А что он еще вынюхивал?

— Спросил еще про губу. Я сказал, что это меня песчаная муха укусила…

— Чего? И он поверил?

— Так точно, сэр.

— Это все?

— Так точно, сэр. Еще он спрашивал, как с нами обращаются. Часто ли бьют? Подвергают ли пыткам и истязаниям?

— Пыткам и истязаниям?

— Так точно, сэр.

«С этим лейтенантом, — мелькнула мысль у Мидберри, — и верно не соскучишься. Это надо же, что еще удумал! Театр ему тут, что ли? Вообразил себя добрым рыцарем-спасителем, сражающимся со злыми духами — „эс-инами“, защитником бедных новобранцев».

19

Принятые в американской милитаристской пропаганде прозвища и эпитеты морской пехоты США.