Настоящие мемуары гейши - Михайлюк Виктория В. - Страница 40

Мы обязаны уметь управлять встречей и развлечениями. Нравится гостю смотреть на танцы или участвовать в остроумной беседе – мы должны это знать и запоминать все его личные предпочтения, чтобы обслужить каждого подобающим образом.

Очая используются не только для развлечений. Их также используют для политических и деловых встреч. Озашики предоставляет изолированные помещения, в которых беседовать удобно и, как всем известно, будет сохранена секретность.

Тетушка Оима рассказывала мне, что в нашей прическе много предметов с острыми концами, чтобы мы могли использовать их для защиты своих клиентов от нападения. А кораллы, которые мы носим, предназначаются для того, чтобы проверять безопасность сакэ: они разрушаются, если соприкасаются с ядом.

Иногда лучшим, что может предоставить гейко, будет слиться со стеной и стать невидимой. Если нужно, гейко сядет у дверей и даст гостю знак, если кто-то станет приближаться к комнате. Или, если попросят, будет сообщать всем пришедшим, что гость просил не беспокоить его.

Одна из специфических должностей в чайных домах – это разогреватель сакэ, или оканбан. Оканбан наполняет флягу сакэ и кладет ее в горшок с кипящей водой, чтобы подогреть. Казалось бы, что сложного? Дело в том, что каждый гость любит сакэ разной температуры. Оканбан умеет высчитать, до скольких градусов нужно нагреть сакэ, чтобы оно остыло до нужной температуры, пока его несут из кухни в комнату. Это настоящий подвиг. Мне нравилось ходить разогревать сакэ, потому что я любила оканбан. Они всегда знали много интересного.

Как я уже упоминала ранее, чайные дома часто поддерживают отношения с лучшими клиентами на протяжении поколений. Иногда, дабы укрепить дружественные отношения, в качестве временных работников нанимают детей этих клиентов. Одной из популярнейших должностей являйся оканбан.

Например, молодой человек, начинающий учиться в колледже в Киото, может наняться на эту работу по рекомендации отца, поддерживающего чайный дом финансово. В таком случае выигрывают все. Молодой человек изучает структуру очая изнутри и видит, сколько усилий вкладывается даже в самый простой озашики, а также знакомится с местными майко и гейко. Отец помогает сыну научиться жить по сложным законам мира взрослых, а очая приобретает потенциального клиента.

Я продолжала посвящать много времени урокам танцев. Теперь, когда я была профессиональной танцовщицей, то чувствовала наконец какой-то прогресс. Так что я испытала шок, получив свое второе отомэ.

Это произошло во время репетиций для Юка-такай, летних танцев, в которых принимают участие гейко Гион Кобу. Мне было семнадцать лет. Мы репетировали групповой эпизод. Внезапно старшая учительница остановила всех, назвала мое имя и приказала покинуть сцену. Я не могла в это поверить. Ошиблась девушка, танцевавшая рядом со мной, а я не допускала ошибок.

Я нашла маму Масако.

– Все, хватит, – закричала я, – я ухожу! Я опять получила отомэ, и на этот раз я не делала никаких ошибок!

– Хорошо, – не меняясь в лице, ответила мама Масако, – давай. Я имею в виду, что раз ты все делала правильно, то какое они имеют право унижать тебя перед другими? Бедняжка.

Она смутила меня, словно видела меня насквозь. Она знала, что я всегда делаю все наперекор ее словам.

– Я действительно так считаю, мама, – сказала я, – и хочу уйти.

– Что ж, на это есть основания. Я бы тоже так поступила на твоем месте.

– Да, но если я уйду, то «потеряю лицо». Может, надо не обращать внимания и продолжать? Я не знаю...

– Ну, есть и другая альтернатива... – начала мама Масако, но тут в комнату вошла Яэко.

Она явно подслушивала наш разговор.

– Ну, Минеко, на этот раз все. Ты всех нас опозорила.

Сестра имела в виду, что мой позор запятнает всех гейко в этом окия.

– Это не твое дело, Яэко, – грубо оборвала ее мама Масако, – выйди отсюда.

Губы Яэко сложились в некое подобие ухмылки.

– Очень даже мое. Ее плохое поведение позорит и меня.

– Яэко, не будь смешной, – категорично сказала мама, – не могла бы ты выйти отсюда?

– Вы меня выгоняете?

– Это касается только Минеко и меня. Я хочу, чтобы ты не лезла не в свое дело.

– Хорошо, будь по-твоему. Мне очень жаль, что я вас потревожила. Извини, что тронула твою Драгоценную Минеко.

Яэко вылетела из комнаты, но ее слова запали мне в душу. Может, я и правда была такой плохой, что мне стоило уйти?

– Извини, мама, мне правда жаль, – сказала я, – но, может быть, лучше уйти?

– Что бы ты ни решила, я приму это, – ответила она.

– А что, если Яэко права? И это бросит тень на весь окия?

– Ну, это не такая уж важная причина. Ты сама сказала это несколько минут назад. Ты можешь полностью «утратить лицо», если уйдешь. На твоем месте, я бы поговорила со старшей учительницей. Может быть, ей есть что сказать. Думаю, она не хочет твоего ухода.

– Ты так думаешь? – спросила я. – Спасибо, мама. Так я и поступлю.

Мама Масако позвонила маме Сакагучи, и та сразу же приехала на машине.

Как всегда, наша делегация села напротив их делегации. Все поклонились.

Я ожидала, что мама Сакагучи докажет мою невиновность.

– Госпожа Айко, – начала она, – должна признаться, что очень благодарна вам за то, что вы поругали Минеко. Это то, что ей требуется, чтобы стать настоящей танцовщицей. От ее имени я смиренно прошу вас позволить Минеко продолжать учиться под вашим руководством.

И делегация семьи Ивасаки снова поклонилась. Мое сердце колотилось в груди, и я никак не могла понять, что же происходит. Потом меня осенило. Старшая учительница снова испытала меня. Использовала отомэ, чтобы подтолкнуть меня вперед. Она хотела, чтобы я осознала, что самым важным было продолжать танцевать.

Один выговор ничего не значил в свете того, что можно было достичь или того, что я могла потерять. Мое высокомерие и чувство превосходства не имели права на существование. В этот момент что-то изменилось, и я увидела картину целиком. Я почувствовала ответственность за то, что делала. Я стала танцовщицей.

Не знаю, что сказала мама Масако маме Сакагучи, когда позвонила ей, но своим красноречивым смирением мама Сакагучи также преподала мне урок. Она показывала мне, как действуют в различных ситуациях профессионалы – не импульсивно, а с выгодой для обеих сторон. Конечно, я видела множество примеров и раньше, но только тогда действительно все поняла. Я была горда тем, как профессионально мама Сакагучи разрешила ситуацию. Старшая учительница сделала мне выговор, но настоящий урок я получила у мамы Сакагучи.

Мне еще предстояло пройти долгий путь, прежде чем я повзрослею, но я знала, что, когда это случится, я хочу быть такой же, как эти женщины. Старшая учительница поблагодарила маму за приезд и, в сопровождении остальных, проводила ее к выходу, чтобы попрощаться.

Перед тем как сесть в машину, мама Сакагучи наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Мине-тян, работай прилежно.

– Да, я обещаю.

Вернувшись домой, я собрала у себя в комнате все зеркала, которые нашла в окия, и расставила их около стен так, чтобы видеть себя со всех сторон. И начала танцевать. С того момента я занималась, как сумасшедшая. Я переодевалась в одежду для танцев, как только возвращалась в окия по ночам, и занималась до тех пор, пока глаза не начинали слипаться. Иногда я спала всего по часу в сутки.

Я относилась к себе настолько критично, насколько могла. Старалась проанализировать каждый аспект своих движений, усовершенствовать каждый жест. Но чего-то не хватало. Элемента экспрессивности. Я долго думала об этом. В чем же дело? И поняла: проблема была эмоциональной, а не физической.

Вся беда была в том, что я никогда не влюблялась. В моем танце не хватало глубоких чувств, которые могут прийти только после получения романтического опыта. Как я могу изобразить настоящую любовь, если я ее сама никогда не испытывала?

Осознание проблемы меня напугало, потому что, когда бы я ни думала о физической любви, я всегда вспоминала своего племянника, пытавшегося меня изнасиловать, и меня охватывал холод. Я боялась, что со мной что-то не так. Что я настолько уничтожена, что никогда уже не смогу завести нормальные отношения. Однако это было не единственным препятствием, стоящим между мной и интимной жизнью. Было что-то еще. Более глубокое и коварное.