Ратоборцы - Воронова Влада - Страница 85

В комнату заглянул Нируэль.

— Дядя, можно к тебе?

— Нир, — тяжко вздохнул Славян, — сколько тебя просить: не зови меня дядей. Тебе тысяча сто двадцать один год! Ты старше меня на одиннадцать столетий.

— Ну и что? — пренебрежительно дёрнул ушами хелефайя. — Быть братом моего отца, а значит, моим дядей, тебе это не мешает. Можно зайти?

— Уже зашёл.

— Извини, — Нируэль взялся за дверную ручку.

— Нир! — простонал Славян. — Тебе самому твои спектакли не надоели?

— Никаких спектаклей, — с лёгкой обидой ответил Нируэль. Он сел на ковёр рядом со Славяном, сложил руки у него на коленях, внимательно посмотрел в лицо. Глаза такого необычайно яркого, насыщенного цвета бывают только у детей дарко и лайто. — Племянник должен оказывать дяде почтение, а ты… Славян, ты ведёшь себя как мальчишка.

— Я и есть мальчишка.

— Нет, — совершенно серьёзно сказал Нируэль. — Мальчишка так о себе никогда не скажет. Отец говорит, что ему часто кажется, будто старший из вас троих — ты.

— Ну вот ещё не хватало. На семью вполне достаточно и одного древнего хрыча.

Нируэль улыбнулся и тут же нахмурился. Лицом он похож на мать, которую Славян видел только на портретах, она погибла в бою семьсот лет назад.

— Ты завтра учишься? — спросил Нируэль.

— Конечно, завтра же пятница.

Нируэль глянул в окно, потом на заваленный книгами и тетрадями письменный стол. Коротко взглянул на Славяна и опять отвел глаза. Кончики ушей подрагивали.

— Нир, ну что ты мнёшься? Говори, чего хотел.

— Зачем тебе обязательно уезжать? — спросил он. — Да ещё так далеко.

— Нир, ты чего? Я не собираюсь никуда уезжать.

— Неправда. Ясновидное зеркало показало дальнюю дорогу.

— Это ещё нескоро, — ответил Славян. — На практику я весной уезжаю.

— Но зачем уезжать?

— Затем, что без практики не допустят к защите, — объяснил Славян, — а без защиты не дадут диплом, и все пять лет учёбы упырю под хвост.

— Я не об этом! Не считай меня идиотом. Зачем вообще уезжать ради практики? Что мешает тебе жить дома?

— В деревне сразу заметят, что по вечерам практикант куда-то бесследно исчезает. Это в городе никому ни до кого дела нет, в общаге я ночую, у подружки или в парке на скамейке. Из города можно ходить домой, а из деревни — нет. Придётся там и ночевать.

— Дядя, — Нируэль взял руки Славяна, прижал к своим ушам, — возьми меня с собой. Всё равно кем — учеником, оруженосцем.

— Ну что ты говоришь, какой оруженосец? Я что, чем-то похож на рыцаря? А ученики бывают только у волшебников. Мои способности в этой отрасли тебе известны лучше, чем кому бы то ни было.

— Тогда возьми меня с собой просто так, племянником, — не отступал Нируэль.

— Ну и как ты себе представляешь собственное появление на Техничке? — Славян высвободил руки. — Длинные волосы более-менее ничего, хиппи изобразишь. Уши — ладно, шапка закроет. А глаза? У человеков таких больших глаз не бывает. Хочешь все две или три недели проходить в тёмных очках на полморды, какие давным-давно не носят?

— Мало ли откуда у хиппи немодные очки, может, по бедности на помойке подобрал… Или мода наша такая, хиповая, кому какое дело.

— В городе — никому, — ответил Славян. — А в деревне ты сразу станешь предметом всеобщего внимания. Последствия представить нетрудно. Да и не ездят хиппи в деревню, делать им там нечего, хиппи исключительно городской цветок. И вообще, что ты не видел в человеческой деревне? В дупель пьяного механизатора?

— Я не хочу отпускать тебя одного. Дядя, — требовательно посмотрел Нируэль Славяну в глаза, крепко, почти до боли, сжал ему пальцы, — поклянись, что обязательно вернёшься в Нитриен.

— Ну а куда ж я денусь?

— Вы, человеки, всегда уходите, — сказал Нируэль. Верхушки ушей отвернулись к затылку. — Наши долины так прекрасны… А вам всё равно мало, вам постоянно надо что-то ещё… В долинах вам тесно… И вы уходите от нас. Так или иначе, но уходите всегда, как песок сквозь пальцы. А нам остаётся пустота, которую заполнить нечем. Славян, ведь ты не просто человек. Ты Нитриен-шен, ты часть этой земли, ты не можешь уйти как они. Славян, дядя мой, побратим моего отца, поклянись, что обязательно вернёшься в Нитриен. Что бы ни случилось, ты обязательно вернёшься домой. Поклянись.

— Нир, что с тобой сегодня? Трясёшься из-за практики, которая будет чёрт знает когда, аж весной. Тебя послушать, так я не на сев яровых, а в горячую точку воевать поеду!

— Поклянись! — потребовал Нируэль.

— Клянусь. Что бы ни случилось, но домой я приду. Доволен?

— Нет. — Нируэль отпустил руки Славяна, прислонился спиной к кровати, уставился на плинтус у противоположной стены. — Я буду доволен, только если ты останешься в Нитриене навсегда. Чтобы никуда не уезжать. Или будешь брать в поездки кого-то из нас.

— Нир, что у тебя стряслось?

— В том-то дело, что ничего. Вчера я трижды смотрел в ясновидное зеркало. Всё как всегда — тихо, спокойно и чисто. И твоя поездка в человеческую деревню будет очень удачной, староста… нет, председатель даже письмо в университет напишет, чтобы после учёбы тебя к ним направили, так ему понравится твоя работа… Но ты выберешь свободное распределение и продолжишь работать здесь, дома, в Нитриене… Будущее к нам по-прежнему благосклонно. Но я не верю ему. Позавчера на празднике, когда тебе выпало открывать танцы и королева бала надела тебе венок, я вдруг испугался грядущих дней. Так страшно мне не было уже пять столетий. Я даже не понимаю, чего боюсь. — Нируэль сел на кровать, уши повернулись к Славяну. — Как будто я заглянул в глаза самой судьбе.

— В глаза судьбе мы смотрим каждый день, каждое мгновение, — ответил Славян. — Просто не замечаем этого. А не замечаем только потому, что никакой судьбы нет.

— Только у тебя, — не согласился Нируэль. — Ты человек. Такое ни одна судьба не выдержит. Что бы она ни решила, человек всё равно всё по-своему сделает, лучше и не связываться, а смыться куда-нибудь подальше. Пока ты не принялся объяснять судьбе, что её нет — человека ведь не переспорить.

— Ты это Лариэлю скажи. Он кого угодно переспорит. Одно слово — хелефайя. Вот уж действительно кого не переспорить никогда и никому.