Роковая молния - Форстен Уильям P. - Страница 88

88

— Вы хорошо справились с задачей, адмирал. Просто прекрасно!

Лицо Буллфинча расцвело от удовольствия, а Эндрю отправился дальше обходить строй. Издали донесся пронзительный паровозный свисток, и войска разразились громкими приветственными возгласами. Полковник, закончив смотр, взобрался в седло, к нему присоединились Пэт и остальные офицеры штаба. Вся кавалькада по широкой улице направилась к восточным воротам города. На площади за их спиной заиграл военный оркестр, строй солдат сформировался в колонны, раздался мерный топот тысяч марширующих людей. Чей-то бас, столь популярный на Руси, затянул песню, множество голосов подхватили припев:

Друзья, сплотимся вокруг знамени!Мы соберемся вместе, и не раз из наших устПусть прозвучит победный клич свободы!

Эндрю, негромко напевая, обернулся через плечо: вся улица позади него была расцвечена знаменами, плавно плывшими в воздухе. — Я горжусь тобой, сынок.

Он совершенно отчетливо услышал этот голос и обернулся на Пэта, но тот глядел прямо перед собой, самозабвенно распевая любимый мотив, хотя и не всегда попадал в такт.

«Ганс, черт побери, как мне тебя не хватает!»

Процессия прошла через городские ворота в тот момент, когда из-за земляного вала показался первый поезд, пришедший из Рима и Испании. Колокола собора не переставали звонить, но свисток украшенного гирляндами паровоза громко имитировал «Боевой гимн Республики».

Еще до окончательного ухода мерков на железную дорогу отправились рабочие бригады. Они быстро восстанавливали пути и заново отстраивали мосты благодаря тому, что генерал Майна предусмотрительно запас все необходимые для этих работ материалы. Тяжелая работа под жарким летним солнцем заняла все же два с половиной месяца и была закончена только сегодня. Но регулярные поезда начали ходить до разрушенных Кева и Вазимы гораздо раньше, благодаря чему большинство беженцев уже вернулись на свои пепелища. Первое потрясение от вида сожженных и разрушенных зданий постепенно прошло, и люди начали отстраивать свои жилища. И вот сегодня жизнерадостный свисток паровоза возвестил о прибытии первого состава в Суздаль.

Он повернулся в седле, чтобы бросить последний взгляд на это проклятое место. Сквозь листву деревьев он едва мог различить город на противоположном берегу реки, но радостные крики и песни доносились вполне явственно. Ненависть, сжигавшая его душу, казалось, могла поглотить весь мир.

Тамука, когда-то бывший кар-картом орды, а теперь известный под кличкой Однорукий, неподвижно сидел в седле в окружении своих сторонников.

Среди мерков разгорелась гражданская война, расколовшая орду на три части. Кланы под предводительством Роки, не признавая договора, продолжали промышлять на границах Карфагена; Хага, нагло сместивший Тамуку на совете картов, провозгласил себя новым лидером мерков. Орды как таковой больше не существовало. «Но когда-нибудь она непременно возродится», — печально уверял себя Тамука.

Понесенные потери не поддавались никаким подсчетам. Одни говорили, что только в боях погибли сто тысяч воинов, другие называли цифру в сто пятьдесят тысяч, еще десятки тысяч мерков умирали от болезней, ран, голода и жажды во время отступления по выжженной степи. На совете картов было решено, что военные действия придется прекратить ради поисков пищи на грядущую зиму.

После переправы на западный берег Сангроса три части бывшей орды разошлись в разные стороны. Командиры двух уменов, Вушки Хуш и Карту, предпочли остаться с Тамукой, этого ему было вполне достаточно.

Тамука ненавидящим взором проводил поезд, направлявшийся в город. Он достаточно ясно представлял себе, что их ждет, и понимал, что Хага тоже об этом догадывается, но предпочитает не показывать виду. Ну что ж, если потребуется, он присоединится к бантагам или любой другой орде, кочующей в южных землях, и если даже подготовка займет целый оборот, Тамука обязательно вернется. Пусть скоты пока наслаждаются миром, когда-нибудь настанут другие времена.

Большая часть орды направилась на юго-запад. Тамука решил идти строго на запад, а потом определиться насчет дальнейшего пути. Этим утром через реку переправились последние из его всадников и немногочисленные юрты с семьями. Позади всех шли отверженные — те, кто позволил захватить себя в плен. Многие из бывших пленников присоединились к Тамуке, стыдясь возвращаться к своим юртам, где по ним уже пропели посмертные песни. Отверженные присоединились к изгнанникам. Но это увеличивало силы Тамуки, значит, все было в порядке.

Хага освободил тех немногих любимцев, которые избежали участи жертв погребального обряда и до сих пор кочевали с ордой. Но Хага не знал и уже никогда не узнает еще о двух пленниках.

Тамука повернул коня и посмотрел на двух скотов, стоявших на краю поляны на достаточно большом расстоянии друг от друга. Их приходилось держать порознь, поскольку старик уже неоднократно пытался убить своего более молодого сородича.

— Смотрите хорошенько, скоты. Больше вам никогда не придется увидеть свой дом.

Ганс Шудер улыбнулся и презрительно сплюнул.

— Он разбил вас, и это все, что я меня интересует. Он одержал победу, теперь люди свободны.

Тамука вновь испытал сильное искушение убить старика. Этот экземпляр упорно отказывался употреблять в пищу мясо своих соплеменников, предпочитая умереть с голоду; он был своеволен и упрям и не позволял Тамуке проникнуть в его мысли. И все же Тамука чувствовал необходимость сохранить жизнь этому упрямцу — он и сам еще не понимал причины, но надеялся непременно разгадать ее.

Другой скот явно нервничал; он давно оставил все мысли об отмщении и власти, — главное, что он остался в живых, и так будет продолжаться еще долго. Джим Хинсен боялся Ганса ничуть не меньше, чем мерков, так как тот уже пытался убить его.

Тамука тронул поводья и направился в гущу леса, скоро он и его окружение скрылись из виду. Ганс напоследок повернулся в сторону города.

— Я горжусь тобой, сынок! — крикнул он, все еще улыбаясь. — Я горжусь всеми вами, сукины дети!

Веревочная петля на его шее натянулась, и Ганс вызывающе поднял глаза на Сарга. Он ловко сплюнул струю табака прямо на хвост лошади шамана и отвернулся. Расправив плечи и спину, Ганс зашагал к лесу и скрылся в нем.

Под удары станционного колокола и церковный перезвон поезд подкатил к зданию вокзала. Колонна солдат построилась рядом с. платформой. С шипением вырвалась струя пара, поезд остановился, из вагона выглянул улыбающийся Чак Фергюсон, скрылся внутри и через секунду уже стоял на платформе. Он заботливо протянул руку. чтобы помочь спуститься Оливии. Она еще не оправилась от ожогов и двигалась очень осторожно. Эндрю с улыбкой наблюдал за этой парой. Может, девушка и утратила свою былую красоту, но взамен она обрела нечто гораздо более важное. Чак нежно поддерживал ее за талию, помогая идти, поскольку Оливия еще слегка прихрамывала.

— Трясет изрядно, но ехать все же можно, — доложил Чак, отдавая честь. — Железная дорога Мэн-Форт-Линкольн—Суздальская снова в действии.

Эндрю улыбнулся и покачал головой, потом осторожно взял руку Оливии и нагнулся, чтобы поцеловать ее. Девушка скромно опустила глаза, не утратившие своего озорного блеска.

— Сэр, как только у вас появится время, мы с Джеком хотели бы обсудить с вами парочку идей насчет полетов. Но это будет дорогое удовольствие.

— Позже, парень, позже, — с добродушной усмешкой ответил Эндрю.

Он похлопал Чака по плечу и отправился дальше.

В этот момент оркестр заиграл « Привет вождю», и Эндрю жестом подозвал к себе Винсента и Пэта.

В дверях последнего вагона показался Калинка, президент Республики Русь — как обычно, в цилиндре и помятом сюртуке. Сквозь набежавшие слезы он растроганно осмотрел собравшихся. Позади него появилась фигура отца Касмара. Калин стоял по стойке «смирно», пока не затихли последние ноты гимна, затем очень медленно спустился со ступеней на платформу. Эндрю шагнул вперед, собираясь пожать ему руку, но Калин с улыбкой отвернулся. Сойдя с платформы, он опустился на колени, нагнулся и поцеловал землю. Затем достал из кармана лакированную шкатулку и открыл ее. Внутри не было ничего, кроме горстки земли, той самой, что он собрал в тот тяжелый день, когда отправлялся в изгнание. Калин осторожно перевернул шкатулку и вернул землю на место, потом еще раз склонился в поклоне и перекрестился, не сдерживая радостных слез.