Повесть о Ладе, или Зачарованная княжна - Фортунская Светлана - Страница 84

– Почему нездоровое? Очень даже здоровое! – сказал я ему в спину, вернее, в хвост, потому что Ворон взлетел с насеста и отправился в кабинет. Даже не пожелав никому спокойной ночи.

Домовушка постелил Лёне в Бабушкиной комнате.

Жаб уже храпел в своей миске, Петух сунул голову под крыло, пристроившись на этот раз для разнообразия на резной крышке хлебницы. Даже Пес дремал, уронив голову на лапы.

Крыс сидел под столом, куда спрятался, когда раздался звонок в дверь. И за весь вечер не произнес ни слова.

Я на всякий случай заглянул под стол.

Он не спал. Он сидел, глядя в стену, усы его зловеще, как мне показалось, шевелились, красные глазки поблескивали. Он был омерзителен. И страшен – мурашки пробежали у меня по шкуре, и коготки сами выступили из мягких подушечек. Я боялся его – он был непонятен.

Но – страх страхом, а дело делом. Я, зевая, поплелся заговаривать на ночь дверь.

Хм, оказывается, налагая на дверь охранные заклинания, чертя руны и пентаграммы, я занимаюсь чародейством, а не магией. Надо же!

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ,

в которой Лада просыпается

Ибо вскоре объявилось, что каждый из нас предпочитает молоко воде и жаркое хлебу.

Три месяца пролетели довольно быстро.

Если бы не Лёня, я бы сказал, слишком быстро.

Наша жизнь отличалась размеренностью, отсутствием всяческих потрясений и даже своеобразным уютом.

Телевизор мы перетащили в кухню, чтобы иметь возможность смотреть его, не мешая Ладе спать. Хотя Ворон и утверждал, что Ладу потревожить невозможно.

Денег на еду нам хватало. Погашать задолженность по квартире и коммунальным услугам мы пока не собирались. А то, что телефон не работает, нам было до лампочки: все равно ни у кого из нас, бодрствующих, не было знакомых, кому можно было бы позвонить.

Ворон, правда, мучил меня наукой. Требовал напряжения всех моих сил и способностей, а главное – памяти. Я должен был зубрить, зубрить и еще раз зубрить – тем более что, поскольку преподаватель(ница) практических дисциплин спала беспробудно, практические занятия пришлось отложить на потом.

Но палку Ворон старался не перегибать, давал время на отдых и даже настаивал на ежедневных прогулках. Как видно, боялся подорвать мое молодое здоровье, что ему однажды почти удалось.

Крыс вел себя тихо. Из-под стола вылезал только для принятия пиши и посещения туалета. (В отличие от Пса, Крыс вполне мог им пользоваться. Помогала природная крысиная гибкость.)

Несколько раз мы с Псом выводили его на прогулку. Он не желал, но мы настаивали, потому что дышать свежим воздухом необходимо даже Крысу, хоть мы его и не любим. Конечно, мы принимали некоторые меры предосторожности, чтобы Крыса никто не увидел и чтобы Крыс от нас не сбежал. Гуляли мы рано утром, выводили Крыса на поводке, принадлежавшем Псу. Пес держал поводок в зубах, а я подстраховывал сзади.

В разговоры Крыс не вступал, ограничиваясь односложными ответами на вопросы Домовушки, что именно он, Крыс, предпочитает в качестве сдабривателя – молоко там, масло или сметану. Ел, что дают, добавки не просил, не худел, но и не толстел.

Домовушка развлекал его рассказами, сказками и беседами на животрепещущие темы. Как когда-то меня. Не из лести или самомнения, но из одной только любви к истине скажу: я был лучшим собеседником, потому что со-беседник на то и со-беседник, чтобы со-беседовать, то есть реагировать на услышанное, задавать вопросы, самому рассказывать что-либо и вообще принимать участие в разговоре. Не то – Крыс, постоянно молчавший, только поблескивавший своими красными глазками и шевеливший своими жесткими усами. Даже Домовушка, расположенный к Крысу, как ко всем новичкам, по-доброму, иногда ворчал, что, мол, словечка от тебя не допросишься, будто здесь тебя нету, а где ты есть, если вот он ты, из-под стола хвост торчит?

Но и на воркотню Домовушки Крыс не отвечал.

Лёня боялась его панически. В его сторону не глядела, трапезу со всеми нами разделять отказывалась, мотивируя отказ присутствием за столом Крыса.

– Видишь ли, Кот, – пояснила она мне как-то в минуту откровенности, – я ведь помню, кто он… И каким он был. И поэтому мне неприятно. И страшно.

– Был он в меру противен, – мурлыкнул я. – Стал противен вполне.

– Ну Кот, ты не прав! Он был красивый!

Может, конечно, женщины и лучше меня разбираются в мужской красоте. Но я с ними не согласен.

Да, я повторюсь: мы все были бы вполне счастливы и довольны судьбой, если бы не Лёня.

Первое впечатление, говорят, самое верное.

Не знаю.

В нашем случае самым верным оказалось впечатление второе.

В самом деле: если при первой нашей с Лёней встрече она была само сдержанное котолюбие (спасла меня от сырости, накормила, обогрела, охранила от грубого обращения со стороны сапожника Процюка), то своей вздорностью, визгливостью и болтливостью во время визита к нам (еще когда я не знал, что она – это она) она действовала на нервы мне так, что я даже и хотел присоветовать Ладе превратить ее (Лёню) в кого-нибудь молчаливого. В устрицу, например.

Она никогда не бывала спокойной, переходя в мгновение ока от состояния нелепой восторженности к состоянию не менее нелепой обиды – она обижалась на любое замечание в свой адрес, даже самое нейтральное, и замечания в чей-либо другой адрес переадресовывала себе, и тоже обижалась.

Она часто плакала. Глаза у нее были устроены так, что могли исторгать слезы в любой момент дня и ночи, и без всякой подготовки. Вот она разговаривает с нами, смеется; чуть отвернешься – уже текут слезы по бледным щекам, покрасневший нос жалобно вздрагивает, губы распустились в плаксивой гримасе, и рев стоит такой, что хоть закладывай уши ватой.

Вначале мы жалели ее, входили в ее положение – ведь Лада, а значит, и все мы были косвенно виноваты в ее беде.

Потом нам входить в ее положение надоело, и постоянно мокрые глаза и красный нос вызывали уже не сочувствие, а глухое раздражение. Прошла еще неделя – и, кроме тупой злости и желания сказать ей грубость, Лёня не вызывала никаких эмоций ни у кого, кроме, может быть, сердобольного и все понимающего Домовушки.

– Нрав у нея таковой, – пояснял он мне свое долготерпение. – От такового нраву одно снадобье – замуж ей надобно. И чтобы детки пошли. Завертится в заботах, закрутится – и обижаться времени не будет, и сил тако же. А пока в девках – будет досадлива да ерепениста…

– Типичный пример ярко выраженного холерического темперамента плюс начинающаяся истерия. Жесткий режим, холодный душ, работа – и все пройдет, – каркнул Ворон, подслушавший нашу с Домовушкой беседу. – И нечего с ней носиться!

Но Домовушка носился. Она ела в своей (бывшей Бабушкиной) комнате, причем не в одно время с нами, а когда ей захочется. Она включала телевизор и смотрела ту программу, которую хотела, даже если по другому каналу шел в это время какой-нибудь сериал, любимый Домовушкой.

Она категорически отказывалась ходить в магазин за продуктами, и эта миссия была теперь полностью возложена на Пса, исполнявшего ее со всей присущей ему добросовестностью.

Что-то делать по дому она не отказывалась категорически, но на просьбы Домовушки в чем-либо ему помочь не соглашалась, а действовала всегда по собственной инициативе. Например, Домовушка просит ее взять веничек и вымести сор в комнатах. Она кривится, сообщает, что у нее болит поясница, и что она устала и плохо себя чувствует, и что ей трудно нагибаться. И что она лучше помоет люстру.

Домовушка безропотно подметает полы сам, а Лёне, выразившей желание поработать, приносит стремянку, достает мягкие тряпочки, ставит тазики с водой. Лёня некоторое время моет люстру, но, разведя грязь, вдруг чувствует непреодолимую усталость, или голод, или у нее начинает кружиться голова, или что-нибудь еще происходит, и Домовушка, безропотный, бросает свои дела на кухне и доделывает начатое Лёней. Ворчит, конечно, при этом – не без того.