Синдром Фауста - Данн Джоэль - Страница 12

Условность – младшая сестра лицемерия. Хотя Абби и надела траур, смерть Розы тронула ее не больше, чем тиканье часов в кухне. Но что еще хуже, – она бестактно поставила меня на место, ткнув носом в собственную бессердечность: скорбь и секс?

А кто из нас, собственно, был более бессердечен?..

Прошлое мгновенно отслоилось, едва Абби как ни в чем не бывало произнесла более мягким, даже проникновенным тоном:

– Я так этого ждала. Ты даже представить себе не можешь. Теперь мы вернемся домой, и все пойдет по-прежнему. Как всегда…

Это был непонятный порыв: дав Абби наклониться над собой, я игриво пролез рукой под ее платье. Смешавшись, она смущенно хихикнула, но тут же придала своему тону привычную дозу здравомыслия:

– Ты опять за свои шуточки?! Совсем сума сошел?! Здесь?..

Она слегка кривила душой: мои шуточки далеко не всегда были такими дерзкими и ни к чему особенному не приводили. Но теперь, через полгода после аварии, Руди сильно изменился. Максимум, что я позволил бы себе раньше, – разозлившись от нахлынувшего раздражения и неловкости, демонстративно убрать руку. Буркнул бы что-то нелестное и замкнулся. А сейчас ее реакция меня даже не колыхнула.

– Абби, – с развязной медлительностью освободил я ее талию от своей руки, – может, скажешь, что за все эти полгода ты ни разу не захотела? Занималась сама собой? Или, может, трахнулась на стороне?

Она изменилась в лице. Оно стало серым и тяжелым.

– Руди, – зло отчеканила моя жена. – Есть вещи, которые в твоем возрасте…

– А что, разве когда-нибудь у нас с тобой был другой возраст?

Мелькнувшую в ее взгляде злость сменило беспокойство. Я сбил Абби с толку, и она не знала, как поступить. Ведь я все же – болен, а больному позволяется то, чего нельзя делать здоровому.

Секс всегда был для Абби не то чтобы чем-то запретным, но в определенных дозах и ситуациях не очень, скажем, допустимым.

– Ты же не набрасываешься на еду, если голоден, – оправдываясь, сказала она. – Ешь вилкой, не хрюкаешь, не чавкаешь, чтобы другому не было противно.

Но на этот раз ее нотация меня только позабавила, и я ухмыльнулся:

– Не знаю, что хуже, – парировал я, – чавкать и хрюкать или манерничать и изображать фригидную матрону позапрошлого века!

– В тебе говорят манеры бухарестского кабаре, – не сдержалась она.

– А в тебе – гены твоего дедули и целого поколения прусских чиновников!

Незадолго до прихода к власти Гитлера ее родители сбежали из Германии в Америку. Здесь они открыли маленькую пекарню.

Для секса у Абби существовал целый кодекс правил хорошего тона. Во-первых, не дай бог, нельзя им заниматься при свете. Во-вторых, – менять привычные несколько поз: это безнравственно. В-третьих, – слишком шуметь и называть вещи своими именами. В-четвертых, – говорить о нем, не только с другими, но и между собой. В-пятых… Надоело перечислять…

Праздник Абби превращала в будни, деликатес – в дежурное блюдо, а чувство – в калечащий обрыдлыми кандалами долг. Но сейчас мне было на все это наплевать. Она это поняла и смотрела на меня одновременно с осуждением и тревогой. Я становился для нее загадкой. «Что это с ним такое случилось?» – читал я в ее глазах. Но помогать ей не хотел и не стал.

– Мне очень жаль, – зевнул я, – но за эти полгода что-то во мне изменилось.

– Да, – сказала она севшим голосом, – тебя не узнать. Ты стал вульгарен и нетерпим.

– Поговори с Чарли, и он тебе все объяснит. Как врач, он понимает во всем, что произошло, больше меня.

– Не к чему мне к нему обращаться! – отрезала она. – Вернемся домой, и все войдет в свою колею.

– Не войдет, – помахал я предупредительно пальцем. – Мне осталось не так много времени, и я, к твоему сведению, не собираюсь вести прежний образ жизни. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше для тебя.

Она нахмурилась: глаза ее покрылись металлической пленкой сдержанного гнева.

– Что ты несешь? – вырвалось у нее.

– Лишь то, что отношения у нас теперь будут совсем другими.

– Это что, из-за дня рождения? – повысила она голос. – Или из-за Чарли?.. И эта после всего, что я для тебя сделала? Поставила на ноги? Заботилась о тебе, как о ребенке? Была тебе женой и нянькой? Растила твоих детей?..

Ее понесло, но мне было все равно:

– Абби, – сказал я, – ты можешь упрекать меня до послезавтра, мне это до фени. И пойми, наконец: это ничего не изменит…

АББИ

Домой я вернулась подавленная и растерянная. Руди, которого я увидела в больнице, ничем не напоминал того, которого я знала тридцать два года. Дерзкая улыбка на помолодевшем лице, ощупывающие глаза, уверенные интонации голоса. Но он изменился не только внешне: непостижимая перемена произошла и в его манере поведения. Он стал жестче, капризней, эгоистичней.

Что бы я ни делала в тот вечер, я думала лишь об одном: что послужило причиной этого внезапного отчуждения? Мне казалось, я ощущаю на себе его критически оценивающий взгляд, чувствую прикосновение грубой и даже требовательной руки. Я копалась в себе, пытаясь найти, где та невольная, но роковая ошибка, которую я могла допустить, и беспомощно тыкалась в случайные, давно забытые темные углы памяти. Но они ни о чем мне не говорили. Стычки и ссоры бывают в любой, даже самой счастливой семье. А что касается остального – я была ему верной и готовой разделить с ним любые заботы женой.

В сущности, сексуальный опыт у меня не ахти какой. Первым моим любовником стал сорокалетний врач, который больше всего на свете боялся, что кто-нибудь узнает об его адюльтере. Встречи походили на свидание двух заговорщиков, решивших произвести переворот. Но что еще хуже, я оставалась совершенно к нему равнодушной.

Лежа под ним, я страстно пыталась понять, чем же так привлекателен секс, но дверь в эту тайну еще долго оставалась для меня наглухо закрытой. Мне оставалось лишь делать вид, что я не замечаю его натужное пыхтение, и не противиться его равномерным и скучным толчкам. Порой мне казалось, он долбит меня, как дятел – дерево, и я всякий раз вздрагивала, когда он ускорял темп. Все это не вызывало во мне ничего, кроме досадливой скуки. Он это чувствовал и всегда после того, как приходил в себя, отводил глаза.

После его торопливых, не приносящих ни радости, ни удовольствия ласк, я презирала и ненавидела саму себя. Становилась под душ, пыталась уверить себя, что вместе со струями воды сойдут и исчезнут клейкая чуждость спермы и гнилостный запах пота. Уверена, что и он испытал облегчение, когда я сказала, что нашей связи пришел конец.

После, с тоски и отчаяния, я уступила настойчивым приставаниям соседа по дому. Начинающий самодовольный актер, он рисовался даже перед самим собой. С этим ничтожеством я тоже ни разу не испытала оргазма. И когда уже сама вынесла себе приговор: ты – фригидна и ничто тебе не поможет! – возле меня вдруг возник новый стажер – Чарли.

Надо было видеть его в те времена, чтобы понять, как безнадежно может запутаться не очень неискушенная дичь в сетях опытного охотника. Невысокий, но ладный и мускулистый, с приятным кофейного цвета лицом и хрипловатым голосом этакого джазового Дюка Эллингтона. Его взгляд захватывал, как лассо. А уж заарканив, не отпускал, пока не добивался своего.

В нем ощущалась упрямая сила и такой откровенный, шальной вызов, что кружилась голова. Глаза откровенно раздевали, руки гладили, смех напоминал зов Тарзана в джунглях. Нас, молоденьких сестричек, было в больнице больше сотни. Но на зависть всем моим товаркам, он выделил именно меня. Разве могло это не произвести впечатления? Ведь о моем жалком сексуальном опыте им было известно.

Прижав меня однажды на одном из дежурств к стене, он дурманящим голосом зашептал:

– Эй! Ты ведь не хочешь, девочка, жевать одну только преснятину?! Это отобьет у тебя вкус. – Он ухмыльнулся и продолжил: – Завтра вечером я возьму тебя к себе. Мой сосед по комнате допоздна играет в ночном клубе. У меня ты впервые попробуешь что-то по-настоящему острое. Может, тебе даже понравится…