Синдром Фауста - Данн Джоэль - Страница 38

РУДИ

Вот уже несколько дней, как у меня испортились контактные линзы. Я зашел в магазин оптики. Аккуратненький, как подарочный сверток, китаец усадил меня в кресло и целых полчаса менял стекла, заставляя вглядываться в таблицы с буквами. И наконец, несколько растерянно произнес:

– Сколько лет вы носили их, сэр?

– Больше десяти.

– И они вам не мешали?

– Нет, конечно, – слегка раздраженно ответил я. – А в чем дело?

– У вас совершенно нормальное зрение. Контактные линзы абсолютно ни к чему.

Нервничая, я стал убеждать его, что что-то не так. Что вкралась какая-то ошибка. Но он обиженно, но решительно настаивал на своем. Внезапно меня пронзила догадка: а что, если мое зрение сейчас соответствует изменившемуся возрасту. И холодная, скользкая ящерка страха снова мелькнула в насторожившемся позвоночнике.

«Что же ты выиграл? – язвительно осведомился Виртуальный Руди. – Что из уважаемого профессора стал уличным музыкантом? Или – что из семейного человека превратился в бродягу?»

Руди-Реалиста почему-то поблизости не было, и Виртуальному Руди некому было ответить. И застегнутый на все пуговицы и добропорядочный, как аптечный шкаф, Виртуальный Руди вдруг заговорил другим языком:

«Кому ты нужен будешь потом, в твоем будущем, старый мудак? Кто вытрет тебе твою обосранную жопу? Наденет пеленку? Поднесет к твоему слюнявому и трясущемуся рту говенистую жижу каши? Споет не колыбельную, а отходную?»

По-видимому, Руди-Реалист не очень хотел попадаться ему под горячую руку. Я был в растерянности.

А вечером меня снова посетила гостья… Деревья на улице чуть припорошило, но потом пошел дождь, и по тротуарам потекли ручейки слякоти. Я торопился домой, чувствуя, как сырой и холодный ветер забирается за шиворот.

В парадной меня поджидала Ксана:

– Не выгоните?

– Ты вся мокрая, – сказал я, глядя на ее короткое вымокшее пальтишко. – Пошли… Давно ты здесь?

– Нет! Минут десять…

По щекам ее все еще ползли слезинки влаги, а под шапочкой, как всклокоченная намокшая птица, повисла прядь волос. Мы поднялись по лестнице, и я открыл дверь. Пропустил Ксану вперед:

– Почему ты не сказала, что придешь?

– Не хотела, чтобы слышали девчонки.

Я пожал плечами:

– Ладно – рассказывай!

Она чуточку помолчала:

– Руди, у меня к вам просьба…

– Не сомневаюсь, – буркнул я.

Ее серые глаза скользнули по мне и виновато уставились в пол. А я подумал, какое у нее все же чистое, приятное лицо, у этой девушки. Будь я художником…

– Будь я художником, – сказал я, – я бы, недолго думая, сел и нарисовал тебя такой, как ты сейчас есть. В дожде. Слегка растрепанную. Молодую и очень красивую…

– Руди, только вы можете мне помочь…

Я осторожно снял с нее пальто, потом шапку, смахнул дождинки на пол и потрепал ее за щеку.

– Срочно нужны деньги?

– Нет, Руди, – подняла она, наконец, на меня свой такой лучистый – или мне так показалось – взгляд.

Я оторопело уставился на нее:

– Но чем другим я могу тебе помочь, девочка? Что еще могло привести тебя в такую погодку к старому джентльмену?

Я кокетничал, но она схватила меня за руку и сказала серьезным тоном:

– Вы вовсе не старый, Руди. И молодеете от месяца к месяцу.

Чтобы избавиться от неприятного ощущения, я опять взял на вооружение пошлость:

– Тогда ты в меня влюблена… Впрочем, будем надеяться, что нет… Слушай, сообрази что-нибудь в холодильнике?

Ксана подошла к холодильнику и стала перебирать в нем коробки.

– Если ты ищешь что-нибудь погорячее, это там, в баре, – показал я ей на небольшой, но толстозадый европейский комод.

– Руди, вы бы могли поговорить с Бобом Мортимером? – донеслось до меня глухо.

Чтобы не встречаться со мной взглядом, она наклонилась вниз.

– О чем?.. Боюсь, – хохотнул я, – ты ошиблась. Девушки его интересуют мало.

– У меня кончается виза, Руди. Я не хочу возвращаться на Украину, домой.

Я достал бутылку виски и два бокала. Неспешно почесал слегка висок, потом, вздохнув, плеснул в оба бокала.

– Льда не кладу. Холодно. Если хочешь – вот лимон.

Она закрыла глаза, чуть сжала губы, а потом выпила все залпом. А я – по старой привычке тянул.

– Там тяжело сейчас, – сказала она и посмотрела на меня вопросительно.

– Конечно! – пообещал я ей. – Поговорю завтра же…

– Руди… поймите меня правильно. К другому бы я не пошла…

Я удивился:

– Это еще почему?

– Потому что вы добрый и сильный. И бескорыстный. Думаете, мы не ценим, что вы делите все, что получаете от Боба, на равные части?

У меня защемило в глазах и в носу.

– Моя мама – учительница музыки, а папа – ученый, доцент. Сейчас на Украине университетская зарплата – как подаяние нищему. Я посылаю им отсюда деньги. Я ведь единственная дочь в семье.

Я напрягся, чтобы не дать ей почувствовать, что ощутил внезапно сам. У нужды есть свои достоинства. Она пробуждает в людях человечность и делает их мягкими и сердечными.

– Поговорю во что бы то ни стало, – заверил я ее. – Завтра же…

Ксана глубоко уселась в кресло, скрестила руки и внезапно стала похожа на большую и несчастную птицу. Сам не зная почему, я присел на коврике перед ней и опустил ладони на ее колени. Клянусь – у меня в мыслях не было ничего, связанного с сексом.

– У них никого, кроме меня, нет, Руди. Я должна была им помочь… – гладила она в ответ мою руку.

– Ты говоришь таким тоном, – сказал я, – словно сделала что-то плохое…

Мне вдруг показалось, что я – воришка, забравшийся в чужую спальню.

– Если только там, откуда я сбежала, узнают, где я…

– Сбежала? Что значит – сбежала? Почему? От кого? И с чего вдруг ты должна их бояться?

– От них…

Я молчал, ждал, что она объяснит сама.

– Эти люди способны на все, – голос у нее был тусклый и чуточку истеричный.

Мы гладили друг друга: я – ее, она – меня. Чулки у нее тоже были мокрые.

– Я приехала в Чикаго по объявлению. Нашла его у нас в украинской газете.

– Ты вовсе не одна такая.

– Там было написано, что нужны молодые женщины, которые готовы заниматься с детьми или стариками. А они попытались упечь меня в публичный дом. Не знаю даже, как мне удалось вырваться, убежать. Я уже полгода в Нью-Йорке. И знаю, что они меня ищут…

Я вздрогнул и прижал ее к себе крепче. Мне было так жаль ее.

– Руди, – наклонилась она ко мне близко-близко. – Вы такой мужественный, благородный. И еще – таинственный… Девчонки из-за вас совсем рассорились. Сунами даже хотела уйти от Лизелотты и переселиться ко мне.

– Ты шутишь! – Я не знал – смеяться ли мне или плакать.

– Нисколько… А теперь еще Лизелотта решила доказать нам, что не она за вами, а вы за ней бегаете. И позвонила этому – Джимми Робертсу.

Меня распирал смех.

– Ну помните, того телевизионщика, который снимал про нас сюжет?

Я захохотал, как сумасшедший. На лице Ксаны появилась лукавая улыбка.

– Это не совсем так, правда? – спросила она с удовлетворением.

– Совсем не так, – заверил я ее. – Я не то, что не бегаю – не хожу за ней. И мне все равно, где она и с кем.

– Я так и думала. Иначе я не пришла бы к вам домой.

Она придвинулась ко мне. Ее грудь находилась теперь точно на уровне моего лица.

– Не думайте обо мне плохо. Я не такая…

– Эй, девочка! – наклонил я ее голову к себе, впитывая ее губы. – Спасибо тебе за все… Никакая ты не «такая»! Ты просто прекрасная!

Она раздевалась так по-домашнему, что я почувствовал себя свиньей, которая никогда не отплатит ей за эту ночь.

– Ксана, – нежно сказал я, – ты пахнешь сладким домашним печеньем и горячей плитой… Это так здорово…

Я держал в руках ее тело. Оно было шелковистым и доверчивым. А ласки – спокойными и тоже какими-то домашними.

Она накрыла меня собой. Вобрала всего, словно я был ее плодом, а не мужчиной, который лежал с ней в постели. И отдавала себя так, словно раскачивала люльку с младенцем… Впервые мне стало вдруг до боли стыдно, и я почувствовал, что не могу больше молчать. Что я должен раскаяться и рассказать о вине, которую тащу за собой, как горб, повсюду и везде.