Прыжок Ящера - Щупов Андрей Олегович - Страница 82

Впору было протереть глаза и рявкнуть какое-нибудь заковыристое ругательство. Потому что увиденное не вписывалось ни в какие рамки. Честное слово, это было уже слишком! Впереди раскинулась странного вида деревушка. Во всяком случае облик ее не укладывался в привычные архитектурные каноны. Коньками крыш домики не доставали и до пояса взрослому человеку, кроме того, как я не всматривался, ни дверей, ни окон, ни дымоходов я не мог обнаружить. Тем не менее, располагались строения правильными рядами, образуя подобие улиц и перекрестков. Воистину селение гномов и гоблинов! Знать бы только, в каких таких лачужках эти последние жили! Да и жили ли вообще?

Растерянно моргая, я вгляделся пристальнее, и долгожданное прозрение наконец-то наступило. С облегчением я сообразил, что деревушка на деле вовсе не деревушка, и что я выехал к обыкновенной пчелиной пасеке. Разом отлегло от сердца, грязным рукавом я смахнул со лба капли жаркого пота. Забавные однако ребусы происходят порой с мозгом! Словно кто подвернул настройку шутовского бинокля, и враз дома обратились ульями, улицы – тропками. А спустя минуту стало понятно, куда меня занесло. А точнее сказать – к кому занесло…

С Виссарионом мы дружили на первом и втором курсе. Потом как-то постепенно разошлись. Не ссорились и не ругались, просто разошлись – по разным углам и компаниям. Я уже начинал потихоньку воздвигать фундамент будущей империи, ему же мое увлечение откровенно не нравилось. Не то чтобы он презирал бизнес, но все-таки глядел как-то сквозь, словно не видел и не хотел видеть новомодных российских увлечений. Он мог часами болтать о Тарковском и Кортасаре, без устали снимал на слайдовские пленки каких-то пичуг и хомячков, по-детски улыбался радуге, а от дождей и града даже не находил нужным прикрываться. Розово-кремовые принципы вроде того, что у природы нет плохой погоды – и так далее, и тому подобное. Книги, живопись, музыка и общение с людьми – это он ценил и уважал, все иное воспринимал без злобы, но опять же как-то в обход сознания. Он и учился подобным образом. Любые самые мизерные деньги его вполне устраивали. Пожалуй, он мог бы жить и на стипендию, лишь бы мозг его не обременяли необходимостью думать о сверхприбыли. На экзаменах по экономике Виссарион вечно плавал, хотя и выучивал все назубок. Социализм он воспринимал в основном кухонный и закулисный, а перестроечных хлопот, кажется, не заметил вовсе. Впрочем, вру. К тому времени мы уже практически не общались, но про войну и прочие катаклизмы он все-таки иногда высказывался. Ничего, разумеется, путного не говорил – так, молол всякий вздор, сотрясал воздух бестолковщиной бунинского типа. Я, мол, не белый и не красный, стою в гордом отдалении, однако мнение свое имею… Слушая его наивную тарабарщину, я лишь снисходительно посмеивался. И странным представлялось, что когда-то мы могли с ним дружить. Точек соприкосновения становилось все меньше и меньше, мы разбегались, как пара комет, которым лишь кроху времени довелось лететь рядышком. Вуз Виссарион понимал очень уж по-своему, а диплом ему был в сущности не нужен. Уже позднее я прослышал, что после учебы он купил по дешевке загородную избенку и обосновал пасеку. Зная его характер, случившемуся можно было не удивляться. Меда хватало, чтобы жить и не болеть, удаленность от города не позволяла прежде времени впадать в хандру и депрессию. Монах и отшельник Виссарион – так его звали однокурсники. Таковым он и стал в действительности.

Пару раз я бывал у него мимоходом и мимоездом, однажды даже сподобился выручить. Розового романтика взяла за кадычок налоговая бригада. Кому-то там он не так продал мед, и кто-то его, разумеется, оставил с носом. Налоговых комиссаров тонкости произошедшего абсолютно не волновали, и пасечнику намеревались влупить штраф за злостную неуплату налогов, плюс штраф за неприменение штрафных санкций по отношению к должникам. Короче, сплошная буква «ША». История вполне годная для анекдота, если бы не ее грозная реалистичность. Получалось, что бедолага Виссарион обязан был в одиночку накатить на торговых борыг с требованием выплаты тех самых ша-образных процентов, определенная толика с которых, разумеется, должна была отслюниться в закрома родины. Смешно, но не забавно. Пасечника и впрямь легко было упрекнуть в излишнем романтизме, но столь далеко не простирался даже его безбрежный наив. Виссарион приуныл и опустил руки. Проблема казалась неразрешимой, ульи и прочие медоносные приспособы с легким сердцем можно было выбрасывать в костер, дело свернуть, а собирателей податей поздравить с очередной победой на кулацком фронте. Так бы оно и случилось, но на счастье Виссариона поблизости оказался я, и положение быстренько выправилось. Ганс съездил к борыгам за штрафом, сказал заветное «сим-сим», погрозил кулаком и в пять минут получил все искомое. Вызванный финансист экстренно прошерстил предъявленные комиссарами бумажки, и столь напугавшие Виссариона цифирки оказались, конечно, завышенными, на что и было с упреком указано господам опричникам. Последние встали поначалу в позу атакующего богомола, но, унюхав чуткими ноздрями, кто над пасечником распахнул «зонт», немедленно попритихли. Пасека осталась за хозяином…

Клоня голову и пощипывая на ходу клевер, конь более не изъявлял желания двигаться. Со стоном я соскользнул с седла, сделав шаг, чуть было не вскрикнул. Левое колено сгибалось, как и положено, но с правым стряслось что-то невероятное. Веселая ночка сжевала не только гипс, но и коленную чашечку. А точнее колено жутковатым образом переместилось НАЗАД! Ногу приходилось сгибать по-птичьи – на манер страусиной. При этом каждый шаг сопровождался такой мучительной болью, что на глазах сами собой выступали слезы.

Наверное, я просто устал. Человек не может болеть и сражаться вечно. Вид зеленых чешуйчатых ступней вкупе с невозможностью распрямить спину приводил в состояние бессильного бешенства. Позвоночник продолжало выламывать, и объяснение этим симптомам я находил в тех же чудовищных трансформациях. Меня сгибало замысловатой дугой, и глядеть вверх, запрокидывая голову, становилось все труднее. Зуд, что ранее терзал только ноги, мало-помалу распространился по всему телу. Это лезла из кожи проклятая чешуя. Теряя шерсть, обезьяна становится человеком, обрастая чешуей, последний превращается в пресмыкающее.

Кое-как доковыляв до бревенчатой избушки, я поднялся на скрипучее крыльцо и сделал очередное открытие: за прошедшую ночь я подрос и раздался вширь. Неудивительно, что иноходец мой крепко приморился. Чтобы войти в дом, мне пришлось развернуться боком и основательно переломиться в пояснице. И все равно затылок шкрябнуло о дверную раму. Содрогаясь от озноба, я шагнул вперед и повалился. Усталость и боль возымели свое. Напряжение спало, я дал волю слезам. Я не рыдал и не заламывал рук в истерике, но слезы катили по щекам, как сок из подраненной березы – только успевай подставлять посудину! Когти скребли по полу, в раздутых икрах пульсировала чужая неведомая сила. То есть, может быть, и не чужая, но оттого мне не становилось легче.

– Виссарион! – горло мое стискивали спазмы, голос предательски дрожал. – Где ты, Виссарион!..

Но он и без того стоял уже рядом, суетясь надо мной, пытаясь подсунуть под голову что-то мягкое.

В рот пролилась терпкая обжигающая струя, и теплая ладонь заботливо легла на пылающий лоб. На короткий миг я ощутил всепоглощающее чувство покоя. Я был болен, но я был не один, и странное, памятное с детства ощущение защищенности накатило бережливой волной, укутав в дремотный кокон. Щелкнуло аварийное реле, всем моим защитным системам был дан отбой, я потерял сознание.