КАМЕРГЕРСКИЙ ПЕРЕУЛОК - Орлов Владимир Викторович - Страница 132

Передвигались перед глазами ульи, хотя им и полагалось пребывать в спокойствии. Ульев было множество, они ползали, из них образовывались улицы, переулки и тупики. Зажужжали пчелы, то ли происходило роение, то ли городская (или вселенская) тряска взбудоражила их, десятки их усаживались на наш столик, возникало желание натянуть на голову сетку пасечника или хотя бы накомарник, в детстве в деревне у тетки и при одном улье я ходил укушенным, с распухшей рожей. Но нынешние пчелы пока не жалили, не имели в этом, видимо, необходимости. Впрочем, полезных, но возбужденных насекомых к нашим кружкам пива опускалось все же немного, поначалу они отвлекали от главных событий, а потом перестали отвлекать, будто были осенние мухи. Хотя брожение роев над нашими головами и продолжалось. Но появились и новые летающие объекты. И чаще всего это были женщины. Естественно, на ум мне пришли обещания девы Иоанны, в латах, удивить публику чудесами при грядущих московских завихрениях. Своей энергией она была способна поднять в небеса и маэстро Мельникова. И действительно, вблизи одной из полетных дам возник спутник несомненно мужеского пола. Но при внимательном рассмотрении пары я понял, что это - вовсе не Александр Михайлович Мельников и не Иоанна-Паллад Фрегата, а виденная мною в Большом зале Консерватории девица, сопровождавшая мрачного тогда пружинных дел мастера, а летун при ней - тот самый пройдоха, хлопотавший - и не раз - вблизи Андрюши Соломатина. Нынче он был в шутовском колпаке с двумя помпонами и в шутовских же туфлях. Пройдоха и его дама кружили над кассой Людмилы Васильевны и столиками вблизи нее, аки коршуны оголодавшие, в намерении отыскать под собой пусть даже и не курчонка, а хотя бы полевую мышь, и глаза у них были злые, а носы их вытягивались хищными клювами. Естественно, пчелиные рои нисколько не мешали им, напротив, пчелы были напуганы ими и отлетели в дальние медоносные губернии, но вполне возможно, оледенели на лету. «Третья сила! Третья сила! - донеслось до меня. - А придет еще и мужик с бараниной!» Но ни баба на рельсах впереди товарного состава или курьерского, ни мужик с бараниной, должный ее спасать, а потом и с кем-то управляться, не появились, а увиделся мне слащаво-улыбчивый дипломат («из первых эшелонов власти» - принято говорить; а какие еще есть эшелоны власти и куда они едут?) из недавнего прошлого (а может, и из настоящего - при сплющенности-то времени), поощрявший бомбардировки невыгодных народов, он считал какие-то бумаги, похожие на государственные облигации, и вскрикивал в упоении: «Шестнадцать миллионов! Шестнадцать миллионов!» И упихивал бумаги под брючный ремень. Пройдохой (Ардальоном Полосухиным вроде бы) и его дамой с их высот он не был признан ни курчонком, ни полевой мышью, да и рядом с нами ничего нужного им они не обнаружили и не вызнали и злые, озадаченные унеслись в иные пределы, может, и в неизвестные мне ярусы Щели. «Третья сила! Третья сила!» - опять донеслось до меня. Опричники в личинах, потешавшие грозного царя в фильме Эйзенштейна, принялись отплясывать вблизи меня, и льдинки сразу же образовались в моем пиве. Откуда опричники-то? С чего бы здесь они? И тут до меня дошло: наверняка, они вырвались сейчас из видений пружинных дел мастера, отделенного всего лишь одной буквой от Сергея Сергеевича Прокофьева, именно тот одарил режиссера и Ивана Грозного бессмертной музыкой и пустил в пляс опричников. Пиво приходилось отпивать теперь со льдинками. Не застужу ли я горло, не охрипну ли, явилась мысль. Мысль дурацкая. О простудах ли и хрипотах следовало беспокоиться сейчас? Но Сергей Максимович Прокопьев тотчас вернул опричников в свои видения. Трясло по-прежнему. И Москву, наверняка, трясло. И не одну Москву. «Это у нас бывает! - теперь я услышал голос Людмилы Васильевны, будто желавшей кого-то успокоить. - Все взбутетенится, искорежится, подскачет, всех потрясет, подкинет, раскидает, ну, думаешь, крышка, а потом и опустит, как кошку, на четыре лапы». Вряд ли кассирша Людмила Васильевна интересовалась биографией Теофиля Готье, а того упрекали в раздрызганности и нелогичности его обозрений и удивлялись тому, что в финале их - все, и мысли и образы, вставали на четыре лапы Соображения о Людмиле Васильевне и Готье были прерваны. Снова я оказался на Альтдорферовой высоте и увидел внизу под собой, как в Кремле сквозь казенные постройки полынных лет прорастает Чудов монастырь, где в одной из келий исполнял свой долг летописец Пимен, и Вознесенский монастырь, и как тает, исходя испарениями, белая коробка партийных кадильниц, и как восстает на Сухаревке диковинная башня навигаторов, математиков и астрономов, будто сохраненная чудесами фельдмаршала Брюса. На востоке (на востоке ли?) возник резкий источник света. Рассвет, что ли, начинался? Но какое же теперь было время? Никакое. Стрелки часов на запястье застыли. Начитанность моя снова проявила занудство. Если верить толкователям катренов французского лейб-медика и астролога (а их сотни и все они со своими толкованиями), Мишель Нострадам свет на полотне Альтдорфера, льющийся из туч на воинства Александра и Дария, назвал «блистающими лучами хмельного солнца». Люди, чаящие нынче прибытия пришельцев, отнесли бы «хмельное солнце» к светильникам кораблей инопланетян. Не гуманоиды ли с ниппелями, гости стервы-полковника, укрывшиеся, по предположению Людмилы Васильевны, в кухонной вытяжке, отряхнулись теперь и высветили для нас пространство над Москвой? Но куда подевались отечественные Нострадамусы - всемирный специалист Сева Альбетов, Александр Михайлович Мельников и дева Иоанна Паллад? И их я увидел. Но уже не из космоса, а с высоты птичьего полета (или с высоты полета бочки? Опять эта бочка!). Не на болоте, вблизи Репина и Кадашей, а на Кулишках, то есть метрах в ста к югу от станции метро «Китай-город» сражались в Куликовской битве, видимо, в одной из Куликовских битв, какие происходили в четырех местах одновременно. Вернее, сражались двое - Мельников и Иоанна. А Сева Альбетов на углу Солянки сидел у костра, швырял в огонь книги, ковырял в носу железным наконечником стрелы и трусами ловил в болоте зеленых головастиков. Рядом с ним на кочке стоял кулик. С кем сражались Мельников и дева Иоанна, определить я не мог, с монстрами какими-то, Мамая среди них явно не было. Сами же мои знакомцы то и дело преображались и меняли костюмы. Сашенька Мельников, как и было им предугадано, то стоял у болота, опираясь на трость, Людовиком Четырнадцатым, то, будучи маршалом бронетанковых войск, стягивал с головы шлем и вытирал пятерней пот со лба, то оказывался Батыем и требовал кумыса. Преображения его подруги случались более разнообразными, но не все ее персонажи были мне ведомы. Амазонку, Екатерину Великую, готовую основать Москву, Орлеанскую деву я угадывал, другие же костюмы и облики Паллад Фрегаты остались недоступны моему толкованию. И сам смысл Куликовской битвы стал от меня ускользать. А тут совсем недалеко от Камергерского вспыхнул пожар и отвлек меня от Кулишек. Пылал знаменитый меховой склад-холодильник, столб дыма доходил от него до небес, а внизу, возле пожарных машин прохаживался сомнительной внешности господин, чье рыло иногда вставляли в телевизионные рамки, богач, то ли Суслопаров, то ли Сусалоглотов. Он похихикивал и курил трубку. Впрочем, нынче он был похож на Бонапарта. А потом пошли по Москве и другие пожары. «Если приснится пожар, - вспомнил я разъяснения одной из тетушек, - не будет денег…» К чему бы это воспоминание? Во-первых, неужели я сейчас лишь вижу сон? И у кого не будет денег? У меня их и так нет. А у чиновников их прибудет в любом случае. Сейчас же продадут жулью земельные участки для офисов, казино и торговли коврами. А пепел от склада-холодильника опадал на мостовые и тротуары Большой Дмитровки, Тверской, Большой Никитской и переулков меж ними. Дворники с метлами, совками, мешками для сбора осенних листьев срочно выдвинулись к местам завалов, и все это были киргизы, киргизы, киргизы. А может быть, и китайцы. А может, и британцы с затопленных островов. Дворник (скорее всего бывший) Макс или Максуд Юлдашев выглядел среди них командиром. Но тут я усмотрел Андрюшу Соломатина, в коммунальной робе он орудовал метлой. А рядом с ним наблюдателем стоял подполковник Игнатьев.