КАМЕРГЕРСКИЙ ПЕРЕУЛОК - Орлов Владимир Викторович - Страница 135

Людмила Васильевна ответом меня не удостоила. А может, она и не знала ответа.

А мне уже было известно о том, что госпожа Уместнова и господин Полосухин подсовывали Даше в ее заточении после угощений китайскими блюдами из ресторана «Малиновая панда» контракт с условием о послушании и им была желательна подпись кровью, такая нынче мода. Но с ними был и искусствовед Николай Софронович Агалаков, служивший прежде при Квашнине и, стало быть, кем-то перекупленный. Теперь он нигде замечен не был. Как, впрочем, нигде не объявлялись в последние дни и лихая дама Уместнова с Полосухиным. Неужели и Андрюша Соломатин вляпался в историю вместе с ними? Вряд ли. Его-то физиономию я наблюдал и в светских хрониках.

Вызволяли Дашу из затвора, не зная, где она и в каком состоянии, и кем уворована, Квашнин и Прокопьев. Но каждый из них - сам по себе и с собственными интересами. О злоключениях Даши в Москве и Долбне Квашнин узнал именно от пружинных дел мастера и средств для поисков пропавшей или похищенной имел несравненно больше, нежели Прокопьев. Но и Прокопьев, пользуясь при этом мандатом Государственной комиссии, проявил ретивость (и отвагу, услышал я от Людмилы Васильевны) и почти одновременно с Квашниным подобрался к месту Дашиного заточения. Подробностей его ретивости и отваги я, правда, не знал, расспрашивать же Сергея Максимовича обо всех его розыскных действиях и приключениях не решился. Знал только, что Квашнину, в конце концов, пришлось смирить гордыню и упросить Прокопьева о помощи, для того совершенно естественной. Иначе ничего бы не вышло. Или бы случилось несчастье. А уж потом в дело вмешались Людмила Васильевна и Арсений Линикк.

Уже было рассказано о том, что Агалаков, находясь на службе у Квашнина, подсаживался в Камергерском к Прокопьеву с намеками и предложениями по поводу некоего тайника, неизвестно для чего предназначенного (долго Прокопьев полагал, что для бочки из огорода слесаря Каморзина), неповторимого и уж во всяком случае с чрезвычайными секретами, знать о которых могли бы лишь один-два человека. Он и позже приставал к Прокопьеву со своим предложением и сумел-таки (не без усилий милашки в красной каскетке Уместновой) возбудить в изобретателе интерес. И даже азарт. Прокопьев был представлен Квашнину, имел с тем беседы. И даже в увлечении «сочинил» (так сам выразился) для Квашнина два проекта, и не проекта, скажем, а так, два эскизика, что ли, с направлением технических соображений. О чем потом жалел. Впрочем, успокаивая себя, посчитал, что без его мозгов и рук, без его надзора, проекты осуществлены быть не могут. Напрасно посчитал. Всяческих конструкторских бюро, мастерских и лабораторий в хозяйстве Квашнина имелось достаточно, и Агалаков, пользуясь отъездами и рутинными хлопотами шефа, смог добиться исполнения задуманного им, а скорее всего задуманного и не им, а теми, кто его перекупил. Была изготовлена прозрачная, под хрусталь, капсула для спящей красавицы (тут, конечно, сказались вкусовые пристрастия Агалакова, но может, и его верховодов, к изящным искусствам, даже веретено увидели позже в капсуле), а для замка ее и сгодились наброски и расчеты Прокопьева. Вопрошавшему у Агалакова над замороженной Дашей о возможных взломщиках, Агалаков разъяснил, что взломщики эти останутся в хранилище скелетами, а отворить капсулу смогут лишь два человека. Ну - три. Вышло, что он заблуждался.

Оказалось, что сделать это доступно исключительно одному человеку. Прокопьеву.

Тогда-то льняной и клюквенный король Квашнин, а службы его уже добрались к месту заточения Даши и одолели ее сторожей, и вынужден был призвать на помощь Прокопьева. Нельзя сказать, что при встрече они улыбнулись друг другу. Прокопьев никаких диковин (для себя) в хитроумностях замка не обнаружил, и капсула была раскупорена.

Выводить же Дашу из сна и возвращать ее к нормальным температурам без промедлений явились кассирша Людмила Васильевна и Гном Телеграфа Арсений Линикк. У них на это были свои средства и силы. Какие, мне, естественно, открыто не было.

– А дальше? - спросил я.

– Вы как дитя малое! - воскликнула Людмила Васильевна. - Как мой внук. Я ему сказку рассказываю, а он: «А дальше?»

Но Дашина история и впрямь походила на сказочную. Или ее управители и постановщики ради каких-то своих корыстей намеренно выстроили ее «под сказку»? Могло быть и такое… Хотя каких чудес только не происходит! В Тверской губернии подраненная и излеченная биологом сойка стала изящно выражаться матом. Да что она! И птенцы ее теперь с деревьев обкладывают грибников матом. Стоит ли чему удивляться в Дашином случае?

– Я ведь про другое спросил, - сказал я. - Я про треугольник…

– Но это уже не наше с вами дело, - сказала Людмила Васильевна. - Тут уж какие к кому у Даши чувства. У меня-то есть на этот счет соображения, но я пока помолчу… И надо еще выяснить, кто и зачем строил Даше каверзы. А выбор у Даши сейчас широкий. И Фридрих Конфитюр возобновился как жених. И негр объявился.

– Какой негр?

– Который Костя из Кот д'Ивуара. Который закусочную обещал купить.

Оказалось, что негр Костя ни в какие Африки за деньгами не уезжал, а стал вблизи Нарьян-Мара оленеводом, а теперь прибыл в Москву уговаривать Дашу быть при нем дояркой и хранительницей чума.

59

Полосухин Соломатину не звонил, и это Соломатина озадачивало.

Впрочем, всерьез полосухинские шутки тронуть его затеи теперь не могли. То и дело в Соломатине возникали ритмы марша, и звучало: «Гром победы раздавайся! Веселися славный росс!» Насчет точности второй строки у Соломатина возникали сомнения. Храбрый ли? Славный ли? Росс ли вообще? Кто и по какому поводу сочинил приходивший ему на ум текст, Соломатин вспомнить не мог. Может, Ломоносов. А может, Державин либо Львов. Имело ли это значение? Не имело. И что ему сейчас всякие подстрекатели вроде Полосухина или даже Ловчева-Сальвадора!

Удивил Соломатина кактус Эдельфия.

Существовали они теперь с кактусом душа в душу (Соломатин готов был признать, что и у кактуса есть какая-никакая душа). Соломатин, не каждый, конечно, день, но поливал кактус пивом разных сортов, купил даже для процедур кружку, о которой, наверняка, не имели понятия американо-мексиканские составители справочника «Поливание кактуса». А в удачные для себя дни угощал кактус и «Гжелкой», имел деньги и на более дорогие водки, но боялся избаловать растение.

И вот однажды, будучи на кухне, услышал песнопение в гостиной. Некий баритон, выражая восторги, повторял слова: «Гром победы раздавайся! Веселися славный росс!». Приемник был выключен, попугаев Соломатин не держал. Звуки явно производил кактус. Сам Соломатин, кстати говоря, ни разу не выражал своих настроений вслух. То есть слова из восемнадцатого века сами по себе возникли в кактусе, и он будто бы знал и их продолжение. Но не исключалось, что они были разучены при вспоможении неведомой Соломатину силы. При этом в исполнении кактуса слова эти звучали вовсе и не маршем, а как бы приглашением к некоему радостному танцу. Тут, конечно, могло сказаться латиноамериканское воспитание растения со всеми их самбами, румбами и кукарачами. И никакие «Гжелки», и жигулевские напитки породу изменить не смогли. Позже Соломатин все же заставил себя покопаться в книгах и выяснил, что слова о громе победы были написаны именно Гаврилой Романовичем Державиным в связи со взятием Измаила и победами светлейшего князя Потемкина и стали они текстом кадрили композитора Козловского. Так что у кактуса имелись основания исполнить их в танцевальной манере. Соломатин погладил тогда кактус и ощутил, что иглы-гвозди растения ласковы. Естественно, кактус был поощрен граненым стаканом «Праздничной».

Гром победы раздавался в самом Соломатине. Свидания с Татьяной Игоревной Баскаковой, теперь - Танечкой, происходили дважды в неделю, время деловой женщины было сковано меховым расписанием. Слухи о том, что из-за потепления, урагана Никифор и раннего просыпания в зоопарке камчатского медведя Мадам Рухлядь прогорела или вот-вот прогорит, были глупыми и вызванными завистью. Но нервные действия биржевиков, якобы напуганных потеплением и занятых своими гешефтами, следовало учитывать. И вкладывать деньги в другие отрасли. Но и два свидания в неделю были хороши. Татьяна Игоревна оказалась женщиной умелой, неугомонной («по натуре я из блудниц»), и Соломатин ей соответствовал. По договоренности (и по контрактам) три месяца они должны были оставаться лишь любовниками, и только по прошествии их примеривать на себя золотые и бриллиантовые наручники. И все же Танечка уговорила его на время в светских сборищах не показываться. «Я, конечно, не Диана, а ты не принц Чарльз, - сказала она, - но папарацци и желтые газетенки жизнь нам могут попортить… А мне и дела…». Было поставлено и еще одно условие. Прежде Татьяна Игоревна допускала либеральное отношение к связи Соломатина с Елизаветой Летуновой. Мол, милуйтесь, раз у вас такая страсть. Мол, она переживет, она не жадная. Но теперь Танечка заявила, что пока - никаких Елизавет. Потом, когда-нибудь, - посмотрим. А пока - нет! Опять пошли ссылки на папарацци, на желтую прессу, на бизнес-зависть, но Соломатин-то понимал, что дело тут в ином, в том, что он признан Татьяной Игоревной собственностью, а делиться собственностью она ни с кем не была намерена.