КАМЕРГЕРСКИЙ ПЕРЕУЛОК - Орлов Владимир Викторович - Страница 52

«Ничего, - пообещал Соломатин, - они еще дождутся…»

Кто «они» и чего дождутся, Соломатин разъяснять себе не стал.

Дома он открыл «Желтую книгу».

В списке московских улиц, переулков, проездов и тупиков улица Епанешникова все же числилась.

25

В мастерской на Сретенском бульваре у себя на столе Прокопьев обнаружил заявку: «Н.Д. Уместнова, табакерка, табурет». Мастерская выполняла не только заказы, порой долговременные, всяческих учреждений, фирм или даже музеев (вспомним четыре стула Прокопьева, уваженные комиссией Кремлевского дворца), но и с вниманием относилась к просьбам отдельно существующих москвичей. Естественно, мастера не гнушались работами для души, «на сторону», но выгодными оказывались для них и заказы, учитываемые бухгалтерией. К ним как раз и относилась заявка госпожи или сударыни Н.Д. Уместновой.

А Прокопьева позабавило или даже растрогало сочетание слов - табакерка, табурет. Он повторял их про себя: «табакерка, табурет, табакерка, табурет, табурет и табакерка…» Мелодия какая-то выстраивалась с ударными звуками. Иногда выходило: «Табукерка, табарет, табукет и табаретка…» Получалось нечто волшебное, манящее.

Прокопьев спустился к приемщицам. Его интересовал табурет. Починкой табакерок в мастерской занимались нередко, а вот табуретов на его памяти сюда не приносили. Табуретка оказалась малой, детской, совмещалась некогда с ночным горшком. В сиденье ее имелась откидная крышка, слева и справа от нее были выжжены лунки, заполненные разноцветными стеклышками. Лунки и стеклышки образовывали слова (угадалось Прокопьеву): «Сиди детка» и «Для тебя табуретка». Угадалось, потому как многие стеклышки были выщерблены. Поломали одну из ножек табурета, и целесообразная крышка болталась на одном шурупе. Несомненный умелец, отметил Прокопьев, соорудил трон для любимого чада. Но теперь в предложенном ему для починки предмете мебели Прокопьеву почудилась некая насмешка. Уже не выпевалось волшебное: «Табакерка, табурет…» Кстати, табакерка была ценная, музыкальная, двадцатых годов девятнадцатого столетия, немецкой работы, из тонкой хорошей стали, механизм ее был попорчен и над ней предстояло покорпеть.

Чаще Прокопьев принимался восстанавливать вещи, не знакомясь с их хозяевами. Иные же штучки возбуждали любопытство и желание поговорить с владельцами. Вот и теперь Прокопьев не прочь был бы побеседовать с Н.Д. Уместновой. Попросил приемщицу, если Уместнова придет, вызвать его для разговора.

Заказчица появилась через день. Прокопьев спустился к ней и понял, что беспокойство или волнение, вызванные заявкой, не были лишними. Уместнова оказалась той самой девицей Ниной, представленной ему в закусочной в Камергерском Николаем Софроновичем Агалаковым, завлекшим его в беседу о Тайницкой башне.

– У вас есть какие-то вопросы ко мне? - поинтересовалась Уместнова.

– Сергей Максимович, - представился Прокопьев. - А вы…

– Нина Дементьевна… Просто Нина…

– Очень приятно, - сказал Прокопьев. - Всегда полезно выслушать пожелания заказчиков. К тому же табурет ваш своеобразный, не укладывается в нашу тарифную сетку, и следует уточнить оплату починки.

– Какие цены будут назначены, - сказала Нина Дементьевна, - такие будут уплачены деньги. Проблем нет. А если вам интересны истории табакерки и табурета, могу о них рассказать.

– Интересны, - сказал Прокопьев.

– Но здесь неуютно, а на бульварах сейчас хорошо.

– Что ж, - кивнул Прокопьев, - можно и на бульваре.

День был светлый, безветренный, чрезвычайно благоприятный для жизни. Владелица табурета и табакерки выглядела прекрасно, джинсы обтягивали все, что надо, да и зеленая кофта ничего не скрывала, напротив, подчеркивала все округлости и возвышения. Прохожие мужики на Нину Дементьевну оглядывались.

За Сретенскими воротами на спуске от дома Демьяна Бедного к Рождественскому монастырю было указано на скамейку. Присели.

– И никакого подвоха вы не ощущаете? - спросила Нина.

– Какого подвоха? - удивился Прокопьев.

– Нет. Я так, - сказала Нина. - Никакого подвоха и нет. Я иногда болтаю, что ни попадя. Мне иногда хочется задирать собеседника. Вот и вас сейчас. Вы ведь меня узнали?

В свой приход с Агалаковым, в визитной карточке названным держателем домов и галер и действительным членом Венецианских академий, в закусочную Нина Дементьевна была в каскетке. Нынче же ее голову украшала красная фетровая кепка с наушниками.

– Конечно, я узнал вас, - сказал Прокопьев. - Тогда в Камергерском вашим спутником был сделан намек, будто вы знаете о чем-то существенном во мне. А теперь вы написали заявку на мое имя.

– В свое время. В свое время я вам открою, - торопливо заговорила Нина. - Вы хотели узнать историю табуретки. И почему мне захотелось привести ее в порядок. Ничего странного в этом нет. Но нет и ничего возвышенного. Обычная семейная история. Прадед, конюх, между прочим, по профессии, смастерил для своего любимого сынишки, то есть моего деда. Если познакомимся поближе и заинтересуетесь, покажу фотографии. Ну и так далее. Все детишки нашей семьи посидели на этой табуретке. В том числе и я, извините за подробности. Может, вы сейчас представите картину, и я вам стану неприятной. И в калечении ее, в выламывании стеклышек я приняла участие. Теперь мне стало стыдно. Нет, детей у меня нет. Увы. Но я намерена их иметь. От порядочного человека. А мне уже двадцать четыре.

При этих словах рассказчица сняла кепку, и прямые светлые волосы упали на ее плечи, стекли на спину.

– Яркое вы создание, - искренне сказал Прокопьев. - И как вы за несколько месяцев из… простите… несчастной замарашки, явной на вид неудачницы, превратились в создание цветущее? Золушкина история, может быть?

– Я вас не понимаю, - нахмурилась Нина.

– Ну как же, - сказал Прокопьев. - Это ведь вы как-то в Камергерском подсели к нам за столик, выслушали телефонный выговор и разрыдались.

– Вы что-то путаете, Сергей Максимович, - глаза Нины стали не только сердитыми, но чуть ли не злыми. - Да и разговор-то мы завели о табурете. Теперь о табакерке…

«А ведь она животное хищное…» - пришло в голову Прокопьеву.

– Табакерка - не семейная. Происхождение ее мне неизвестно. Подарок ухажера. Да, случаются ухажеры, Сергей Максимович, случаются. Этот был шальной. Подарок его - необдуманный и непрактичный. Как к нему попала табакерка, не знаю. Может, где-то и украл. Один из знакомых сказал, надо восстановить в ней музыку, тогда ее купят антиквары. Он не ошибался?

– Не ошибался, - сказал Прокопьев. - Вам неизвестно, какую мелодию играла табакерка?

– Нет. Починить ее можно?

– Попробую. Звучание в ней было короткое. Может, минута. Попробую устроить что-нибудь позанятнее… Но это вам и впрямь нужно? Действительно ли вам приспичило чинить две ваши вещи или вами двигали какие-либо причины, чтобы обратиться именно ко мне?

– Я вас опять не понимаю, - сердито сказала Нина.

– А я не понимаю, - сказал Прокопьев, - отчего вы отказываетесь от себя самой, рыдавшей тогда в Камергерском.

– А вы, выходит, человек - назойливый и бестактный.

– То есть вы или кто-то другой, интересуясь зачем-то мной, предположили, что я человек простодушный, мечтательный…

– Робкого десятка… - произнесла Нина. И тут же спохватилась, сообразив, что открыла запретное и уж вовсе не обязательное для ушей Прокопьева. - Да я шучу, шучу, Сергей Максимович! Шучу!

– Нина, - сказал Прокопьев, - отсюда до Камергерского минут десять, ну двенадцать ходу. Давайте-ка отправимся туда.

– Зачем?

– Я вам покажу столик, за которым мы тогда сидели, мы присядем, и попробуйте тогда отказаться от себя прошлой.

– А если я не пойду? - Нина продолжала улыбаться, и теперь ее улыбка была улыбкой соблазнительницы, уверенной в том, что сумеет подчинить себе строптивого кавалера.

– Если вы не пойдете, - сказал Прокопьев, - я посчитаю, что вы мне по каким-то причинам лжете.