КАМЕРГЕРСКИЙ ПЕРЕУЛОК - Орлов Владимир Викторович - Страница 62

– Приличных негодяев не бывает, - сказал полковник Нелегайло.

– А как у тебя фамилия правильно? - поинтересовался Васек. - Нелегайло или Нелягайло?

– Неважно. Так кто по твоей версии приличный негодяй?

– Говорят, - повторил Фонарев. - Отечественный производитель отечественных товаров. Радеет за эту… За которую обидно… За нас с вами. Содержит команду супер-лиги «Северодрель». Платит за каждую клюшку больше, чем в Канаде… Но я бы его разорвал. Вот этими руками.

Сейчас же нами был замечен бредущий по Камергерскому пружинных дел мастер Прокопьев. Мы окликнули его. Поздоровались.

– Запах солянки притягивает? - спросил Нелегайло.

– Образ ее, - сказал Прокопьев. - Запахи уже отлетели.

– А образ буфетчицы Даши неужели не притягивает?

– Странный вопрос вы задаете, Владимир Николаевич, - сказал Прокопьев, в глазах его были удивление и укор.

И меня удивил вопрос Нелегайло. Впрочем, все ли я замечал в закусочной?

– Видел я, - улыбнулся полковник, - как вы после погрома ведра с осколками помогали выносить Даше. И как коленку ей перевязывали…

О постфутбольном погроме я узнал из новостных кадров, но о том, как волна бузотеров и башибузуков прокатилась по Камергерскому не слышал ничего.

– Коленку не я забинтовывал, - тихо и будто осипнув произнес Прокопьев, - а Людмила Васильевна. Я лишь стоял рядом.

– Ну а йодом-то кто мазал? - не мог уняться Нелегайло.

– А с бочкой-то, Прокопыч, у вас как? - весело спросил Фонарев.

Я предположил, что Васек, обычно не признающий тонкостей чувств, вдруг пожелал уберечь Прокопьева от возможного конфуза и теперь отвлекал общество от рассуждений о Дашиной коленке. Но, похоже, его вопрос о бочке еще более смутил Прокопьева.

– Почему «у вас»? - спросил Прокопьев.

– Ну как же! - сказал Васек. - Ты там долго вокруг шастал, кумекал что-то. У тебя явно был умысел. Это я без подковырки, а просто интересно.

– Какой бочки? - спросил я.

– Так, чудачество одного из любителей поэзии… - сказал Прокопьев.

– Это в нашем садовом товариществе, - разъяснил Фонарев. - Вернется наша бочка-то, или вы ее верхами сплавили к себе?

– Сплавлять к себе бочку не было у меня никакой надобности. И тем более возможности, - сказал Прокопьев, и стало ясно, что разговор о бочке ему неприятен.

– Вот так вот! - заявил Васек. - Воздвигали бочку, обмывали ее, а она улетела. А ты-то, Прокопыч, как оказался среди этих хмырей с бетономешалкой?

– А не выпить ли нам пива? - предложил Прокопьев.

– То есть?

– Сесть вот тут за столики в загонах. Хотя бы у «Севера». Или вон там подальше у «Яранги». Либо у «Древнего Китая».

Возникла неловкость.

– Да там ведь цены охупенные! - возмутился Васек.

– С собакой туда не пустят, - покачал головой полковник Нелегайло. - Верно я говорю, Борис Абрамович?

Собака кивнула.

– Да у меня деньги есть! - сообразил Прокопьев. - Я приглашаю. А собаку можно привязать к ограде, оставив ее за пределами заведения.

– Но там не подадут солянку, - вздохнул я.

Мой довод оказался решающим. Да и заходить в здешние места «только для богатых», вышло бы осквернением памяти закусочной. Но и разбегаться не пожелали. Уселись на опустевшую скамейку. История воздвижения и улета бочки была мне неизвестна и никак не волновала. А вот подробности камергерской волны футбольного погрома меня интересовали.

Выяснилось, что Нелегайло и Прокопьев стали свидетелями погрома. Прокопьев обедал в закусочной, вбирал в себя именно солянку, а Нелегайло оказался там через полчаса, погромщики к тому времени уже выбежали из Камергерского и устремились вверх по Тверской, рассеиваясь, но и продолжая бить витрины в его, полковника, доме № 6, стекла «Арагви», в частности. Погром, как известно, начался в Охотном ряду под экраном, представившим публике романцевскую Цусиму. Буйство там злой, одуревшей или одуренной толпы и показали по всем программам. А дальше большая часть бушующего зверья бросилась по Большой Дмитровке и повернула в Камергерский. Машин в переулке, даже из тех, что подвозят продукты в театры и рестораны, слава Богу не было, сжигать и переворачивать было нечего, а вот витрины в Камергерском шли сплошняком. Все их расколошматили. Не пожалели даже просветительские «Пушкинскую лавку» и «Медицинскую книгу». Испоганили фотографии мхатовских актеров. Отчего-то не тронули лишь ювелирный магазин «Голден», якобы там из окон второго этажа выглянули охранники с «Калашниковыми». Понятно, что летние загоны ресторанов были раскурочены, и именно металлическими столами от загона «Оранжевого галстука» разбивали оба, четырехметровых в высоту, стекла витрины закусочной, уличное и внутреннее. Один из оранжево-галстучных столов долетел до Дашиной буфетной стойки. Рожи швырявших столы парней (мелькнул среди них и мужик лет сорока, показавшийся Даше похожим на сутенера Генерала из Газетного переулка, да, пожалуй, он и мелькнул) были совершенно дикие, глаза - бессмысленно-беспокойные, возможно, и от дури. Даша с намерением отругать идиотов и уберечь художественные вещи бросилась к витрине, но погромщиков она только разозлила. Мать-администраторша Галина Сергеевна и смирный посетитель Прокопьев оттащили ее подальше от витрины к буфету и кассе, при этом Галина Сергеевна изловчилась ухватить керосиновую лампу с дорогим фарфоровым корпусом. Потерявших аппетит посетителей Даша увела через кухню во двор, в безопасье, сама вернулась на передовую. «Прямо какая-то Даша Севастопольская!» - вставил я. Но Камергерский уже обмелел, волна негодяев понеслась к Тверской, и когда Нелегайло (без собаки) прибыл в закусочную, он застал Дашу за уборкой стекол. Стремянка, раздвинутая на все звенья, уходила в подпотолочье, и Даша молотком выбивала из латунной рамы витрины оставшиеся клыки стекол. Стремянку и Дашу на ней страховал Прокопьев. У озабоченной, а потому и целеустремленной натуры Нелегайло возникли опасения. «Закрыто? - спросил он. - Не обслуживают?» Мать-администраторша опасения отменила. «Для вас, товарищ полковник, мы всегда открыты!» «Но Даша-то…» - начал было Нелегайло. «А на что у нас Людмила-Васильевна? Двадцать лет работы буфетчицей в кафе "Артистическом"!» А Нелегайло тогда вспомнил, как в дни весеннего и осеннего мытья окон Даша, ловкая, цепкая, циркачкой вздымалась с тряпками в поднебесье, вызывая эстетические восхищения мужчин за столиками, в особенности деятелей думских и прокурорских. «Ты понял, Володя, - сказала Людмила Васильевна, протягивая Нелегайле благоутешающий стакан, - в какое время мы живем. Не голодные, не обиженные и не собираются отрясать чью-то пыль со своих ног. И не нужны им ни Стеньки, ни Емельки. А просто так, в раздражении и кураже способны все раскурочить и поджечь. Сколько же злобы в нас…» «Все вы верно говорите, Людмила Васильевна», - сказал на всякий случай Нелегайло.

Металлические столики были уже возвращены «Оранжевому галстуку», на тротуаре перед закусочной валялись выволоченные из ее недр метательные орудия - гнутые трубы, ломы, зеркала бокового видения, бутылки, жестяные банки и даже ночной горшок. Их осматривали штатские лица и милиционеры, час назад если и присутствовавшие здесь, то неосязаемо и невидимо. И уже возвращали витринные стекла «Древнему Китаю», возможно, чтобы избежать дипломатических укоров. А Даше приходилось, ну и Прокопьев вызвался быть подручным, дробить осколки стекла, мелочью засыпать ведра и выносить их во двор к мусорным ящикам. Ждали указаний закрыть заведение, но нет, телефон молчал. День выдался жаркий, Даша одета была легко, кофточка да юбчонка короткая, порезала руки, и что особенно неприятно, осколок впился ей выше колена. Тут при перевязке помощником Людмилы Васильевны и случился Сергей Максимович Прокопьев.

– Ну и где же они теперь? - спросил я.

– Кто они?

– Людмила Васильевна. Даша. Все здешние.

Собеседники мои пожали плечами.

– Даша, наверное, в Долбне у тетки, - предположил Нелегайло. - В июне она как раз получила российское гражданство. Вряд ли отправилась в свою незалежную. Хотя, кто знает…