КАМЕРГЕРСКИЙ ПЕРЕУЛОК - Орлов Владимир Викторович - Страница 92

Еще в школьные годы Соломатина позабавило уточнение в текстах: «по старому стилю…» Уточнения эти касались календарных дат. А порой они приклеивались и к явлениям природы. Бабушка объясняла ему, что осень начинается не первого сентября, а четырнадцатого, оттого и случается путаница с бабьим летом, и все приметы, связанные веками с русским бытом, с дождями, холодами, засухами и прочим, у нас революционно сдвинуты, и ничего не значат, природа революциям не подчиняется. Погоды на Троицын день и в ночь на Ивана Купалу не сдвинешь, к какому бы стилю их ни причисляли. Но при этом выходило, что, скажем, Лермонтов или генерал Скобелев все же жили по старому стилю или в старом стиле, а он, Соломатин, осуществлял себя в стиле новом. Новый стиль как бы возвышал юнца Соломатина над событиями и людьми улетевших веков. Смешно об этом вспоминать. Позже Соломатин придумал для себя игру. Он раздваивал себя. Один Соломатин пребывал в стиле новом, здесь он вынужден был следовать правилам и обстоятельствам эпохи, здесь находилось множество оправданий его слабостям и компромиссам. Другой Соломатин позволял себе проживать в стиле старом, в нем его окружали рыцари, Печорин, Акакии Акакиевичи, семейство Карамазовых и незнакомки Блока. Клоню я к тому, что после нового поворота в жизни Елизаветы Бушминовой-Летуновой Соломатин ощутил себя человеком старого стиля.

Слово «содержанка», несомненно, относилось к стилю старому. Хотя его произносил и Ардальон Полосухин. А какие слова подходили бы к подобным дамам в двадцать первом веке? Соломатин вспоминал известных нынче содержанок и на каком-либо определении их остановиться не мог. Настасью Филипповну, штучку купца Парамонова Фаинушку, Ларису Огудалову светскими львицами представить было никак нельзя. А нынче, что ни героиня светских хроник, то… И тлеть в уединении в роскошествах подмосковных или майамских вилл они намерены не были. Подавай им жизнь на публике и под объективами папарацци! Одна из самых вертлявых ныне дам пробилась в рекламу вернейшего средства для похудания (по мнению Соломатина, полнейшее ничтожество, пухлая кухарка, разве что в купальнике - девушка с веслом), с удовольствием и не раз в интерьерах двух замков-коттеджей рассказывала о своих бойфрендах, подаривших ей при тихих разладах любви загородные резиденции, и выражала надежду, что объявится еще один почитатель, способный надстроить ее дачи третьими этажами.

«Елизавета не из таких, - рассуждал Соломатин старого стиля. - Нынче она позволила себя унизить. Но ненадолго. Она заскучает…»

Как бы она к нему ни относилась, а он, Соломатин, посчитал необходимым принять в ее судьбе участие. Еще летом он полагал, что к нему вернулась подростковая блажь. Мол, он любит, и в этом отыскивает сладость, не племянницу старика Каморзина, а свою любовь к ней. Теперь подростковая блажь отпала. И он также сознавал, что всяческих надрывов на манер швыряния денег истериком Рогожиным или безумств Мити Карамазова в их отношениях с Елизаветой не может быть. Козырным тузом он должен побить трефового короля, ее нынешнего Папика. Но что это за туз, как его раздобыть, об этом в мыслях и фантазиях Соломатина было лишь смутное мерцание.

И вот Елизавета позвонила ему. Услышав ее голос, Соломатин вопреки своим установлениям чуть было не выругался, чуть было не послал ее к японским надзирателям порядка, но она опередила его:

– Андрей… не знаю, как вас теперь называть… Просто Андрей?… Или по батюшке… Я понимаю сейчас ваши чувства… Выскажите их, если считаете нужным… Но мне без вас тоскливо…

Угрюмой стыла пауза. Но потом разговор пошел спокойный. Будто и не было Папика, красной «Тойоты» и квартиры с видом на Тишинский рынок.

А закончился разговор приглашением Елизаветы повидаться с Соломатиным на Тверском бульваре.

Встретились они у «Макдональдса».

– На «ты» или на «вы»? - спросила Елизавета.

– На «ты», - сказал Соломатин.

– Выдавлено с печальным вздохом! - рассмеялась Елизавета. - Но все равно потремся носами!

– То есть? - удивился Соломатин.

– Ритуальное знакомство инков. Или кого там? Кто не признавал рукопожатия из боязни заразиться.

И не дожидаясь слов Соломатина, она приподнялась и носом прижалась к носу Соломатину.

– А теперь минуем твой мистический треугольник.

Соломатин промычал невнятное. Приветствие носами расслабило его и размяло в нем гордыню. Вовсе не об инках, придавленных конкистадорами, вспомнил Соломатин, а об иных лирических случаях своей жизни. А он рассчитывал держаться вблизи Елизаветы букой и человеком со стороны. Даже был расположен к скандалу - что эта баловница судьбы вздумала себе позволить? «Не важничай, Соломаша»! - вспомнилось полосухинское. А ведь хотел и важничать. Будто в доме его и вправду в ржавой коробке хранилось кроме двух дорогих антикварных вещиц и еще нечто, дающее ему силу, влияние и даже могущество. В какой такой коробке!

День был теплый. Елизавета шла в дубленке, легкой и куцей, в вязаной шапочке с помпоном, в вязаных варежках (любила вязать, Соломатин знал) и в вязаных же чулках (или рейтузах?), белых в синюю полоску. Эти чулки или рейтузы, забранные в сапоги, в особенности умиляли Соломатина. Елизавета вообще вызывала сейчас умиление Соломатина. А умиление, полагал Соломатин, и есть любовь. Или хотя бы одно из важнейших свойств любви.

Всяческие сомнения ушли от Соломатина. Но умиленных, и это было известно ему, можно брать голыми руками. А-а-а! Пусть и берет!

Только зачем он ей?

Ночью все же были заморозки, и в мелких лужицах кое-где блестел ледок. Оранжевые люди сгребали мокрые листья, желтые, лимонные, красные и чаще - зеленые. Молокососы, покинувшие скуку уроков и лекций, сидели на спинках скамеек, целовались, тянули пиво из жестяных банок, покачивались в согласии с музыкой плееров, повизгивали от шуток удачливых остряков.

– При виде этих хохотунов на спинках скамеек, - сказал Соломатин, - ощущаешь свой возраст.

– Какой такой возраст! - воскликнула Елизавета. - Ты всего лишь на десять лет старше меня!

– Ну, значит, свою старомодность, - сказал Соломатин. - Я же признавался тебе как-то, что я человек старого стиля. Люди, ставящие грязные ботинки на сиденья скамеек, мне неприятны.

– А сейчас вот и ты усядешься рядом со мной на спинку скамейки!

Они миновали Есенина, пестрокрашеный ермоловский дом, выбрали свободную скамейку, вязаной варежкой Лиза указала Соломатину место общения, и Соломатин ей подчинился. За спинами у них оказался магазин изящных напитков «Мир виски», впереди же принимал сведения о событиях на планете овалоглазый ТАСС.

– В жизни моей ничего не изменилось, - сказала Лиза. - Просто я захотела тебя увидеть. Соскучилась. И боялась, что ты бросишь трубку. Будь я на твоем месте, наверное, так бы и сделала. Ты считаешь меня бесстыжей?

– И я соскучился, - сказал Соломатин.

– Ты словно бы не расслышал мой вопрос, - опечалилась Лиза.

– Кто ты и какая ты, для меня не имеет теперь значения, - сказал Соломатин.

– Это серьезно?

– Серьезно, - кивнул Соломатин.

Печали Елизаветы сразу прошли, и она заговорила быстро, даже радостно. Вовсе не так плачутся в жилетку, а Соломатин, помимо всего прочего, предполагал, что его пригласили именно выслушивать досады. Лиза сидела рядом с ним болтушкой, довольной молчанием или поддакиванием собеседника, коему можно было вывалить свои простодушные соображения и радости.

Нельзя было посчитать, что в Лизиной жизни ничего не изменилось. Изменилось. Папик подобрел и дал ей свободы. То есть свободы у нее и прежде были, но их ограничивало пожелание Папика свободы эти ни с кем не делить. Или, возможно, она проходила испытательный срок. Теперь срок, видимо, закончился, а Папик уверился в ее добродетелях и чувстве такта. Имя Папика Елизавета не называла, сообщила только, что ему за пятьдесят или в районе пятидесяти. Он усталый, много добывает и приращивает, финансист, светские тусовки ему гнусны, по необходимости выбирается лишь на корпоративные посиделки, там он обязан быть под руку с женой, Софьей Ивановной, оперной певицей, мощной бабой, контральто, пела Азучену и Амнерис (из-за чего Папик иногда называет ее, Елизавету, «моей Аидой»). Папик - добрый, но чувствительный, Елизаветины шалости его бы осердили. И она шалости не допускала. Да и с кем бы она могла их допустить? (Пауза. И лукавый взгляд на Соломатина.) С ней, Елизаветой, Папик проводил время раз в неделю. А иногда и реже. Порой он и вообще должен на месяцы отправляться в деловые поездки. В плейбои и в спортсмены он уже не годился, тело ее было для Папика живительным и бодрящим, мол, он снова осознавал, что он мужчина. «Я для тебя, как целебные грязи!» - сострила как-то Елизавета, вызвав неодобрение Папика.