Сладкая песнь Каэтаны - Пиньон Нелида - Страница 42

Его хитрость, подбитая ватой и сдобренная медоточивыми словами, мало-помалу тонула в тихой грусти Каэтаны.

– Ах, да какое право я имела пожелать уподобиться Марии Каллас, если никогда не училась петь? Или стать такой певицей, как Анджела Мария, у которой пронзительный голос с хрипотцой, как у бразильского народа. Как-то в Сан-Паулу пела Дулсина Мораэс, я слушала и плакала от тоски. Однажды, когда была еще девочкой, уехала из Итабораи и направилась в Рио-де-Жанейро попробовать себя на радио в программе Ари Баррозо. Знаешь, что он сделал? Расхохотался и велел без всякой жалости ударить в гонг, что означало конец прослушивания. Я спускалась на лифте в Доме радио, сгорая от стыда, но не хотела, чтобы кто-то увидел, как я утираю слезы скомканным платочком.

Полидоро не мог решить: то ли надо восхвалять достоинства Каэтаны, то ли погасить ее мечту о славе. И еще он подозревал, что эти слова Каэтаны – сцена из фарса, в которую актриса вкладывала весь свой талант. Наверняка на пятом десятке жизни в обширном репертуаре для нее не нашлось роли, в которой она напоследок показала бы все богатство своей души.

– До того как мы приехали в Триндаде, я надеялась еще раз наведаться в Рио-де-Жанейро, но потом следовала за дядей до самой его смерти. Когда мы хоронили его в Гойас-Вельо, куда я больше ни разу не возвращалась, я избрала своим поприщем захудалые городишки вроде вашего.

Казалось, эта исповедь не ранит ее сердце: она говорила, точно репетировала какую-нибудь роль. Открыла деревянный портсигар и достала сигарету; постучала кончиком о стол, уплотняя табак, затем вставила ее в сандаловый мундштук, подарок префекта города Палмейраса в штате Алагоас. Закурила, продолжая переживать грустные события прошлого.

– А знаешь, откуда мы приехали сюда? Из Ресифи, где нам так и не удалось выступить. Нас изгнали оттуда морские ветры и летучие голландцы, которые все еще попадаются в проливах. Выступили мы только на сцене профсоюзного центра на рабочей окраине города. Центром руководит бывший французский священник, ныне рабочий-металлург, женат на бывшей монахине. Оба хотели показать нам новое общество, не имеющее никакого отношения к коровам и земле. Только стара я, чтобы увлекаться подобными мечтами, даже те, которые у меня есть, я каждый день стараюсь забыть.

Тут она сделала паузу, как бы подстегивая себя.

– Разве не верно, что артисты оспаривают у богов право толковать человеческие судьбы? Что они хотят насильно захватить божественный трон? О, это чертово ремесло, которое оставило меня без гроша в кармане и без крыши над головой! – в сердцах сказала Каэтана, забыв о Полидоро.

Ее рассуждения ему наскучили. С детства он предпочитал говорить о вещах конкретных, которые можно пощупать, а душой Каэтаны он был сыт по горло. Его располневшее и неустойчивое в желаниях тело требовало совсем другого.

– Зачем припутывать Бога к театру? Он тут ни при чем. – Отчаявшись, Полидоро поднялся с дивана. Дым от сигареты щипал ему глаза. Во всем виноват твой дядюшка Веспасиано. Без него ты давно стала бы богатой владелицей фазенды, – заявил он, начисто забыв о своем стратегическом плане совращения актрисы.

С годами Полидоро не сделался менее непреклонным. Ему и сейчас хотелось запереть Каэтану в сераль, стянуть ее талию поясом, который охранял бы ее честь. Его деспотический нрав сформировался на фазендах в общений с коровами.

– Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. Наверно, хочу набраться храбрости и получить с тебя то, что ты мне должен.

Пеньюар, доходивший до пят, окутывал ее тайной, что на всем протяжении разговора укрепляло желание Полидоро просунуть руку между ее ног и вдохнуть запах, исходивший из ее чрева, куда он проникал в безудержном порыве бессчетное число раз, подобно необузданному жеребцу, топча цветы полевые этой женщины и обильно их орошая.

– Какой это долг я тебе не заплатил? И что же ты молчала о нем столько лет?

Он тут же сдержал свой гнев: надо проявить благородство. В конце концов, в постели и в сердце Каэтана была его женой, какой Додо не смогла стать за тридцать с лишним лет супружества.

Воспользовавшись тем, что Рише задремал, Полидоро через его голову овладел рукой Каэтаны.

Та испугалась настойчивости, с какой он тянулся к ее суставам, заскорузлым венам, к ее усталости и разочарованию, но возражать не стала.

Безучастность Полидоро считал редкой для Каэтаны добродетелью. Он всегда ценил в женщинах стыдливость, о которой они забывали в минуты страсти. Каэтана, например, по-своему заботилась о том, чтобы соблюсти достоинство. В отличие от Трех Граций она не была рождена для продажной любви. Растрогавшись верностью, которую Каэтана хранила ему все эти годы, Полидоро погладил ее пополневшие руки до локтя с самыми агрессивными намерениями; затем погладил и груди, хоть ему мешал Рише.

Каэтана, недовольная такими ласками, оттолкнула его. Она в эту минуту придерживалась роли, которую играла много лет тому назад, роли вдовы: та, сопротивляясь врагу ее чести, встала с дивана и подошла к стоявшему в гостиной комоду.

Каэтана, как и героиня пьесы, выдвинула ящик, откуда извлекла оставшуюся в наследство от отца шкатулку, переданную ей дядюшкой Веспасиано, убежденная в том, что любое вещественное доказательство будет в ее пользу и наперекор врагу.

В пьесе вдова, одетая в черное, показала жадному сатиру драгоценность на дне обитого бархатом футляра и страстно произнесла:

– Возьмите у меня эту безделушку, которая стоит целое состояние, но оставьте мне честь, мое главное сокровище!

Эта дама предпочитала нищету позору и тронула сердце соблазнителя, который порывался вернуть ей сокровище, но продолжал держать его в руке. Вдова заметила его колебания, и глаза ее, покрасневшие от слез по покойному мужу, заблестели в надежде, что и честь, и драгоценность останутся при ней.

Эта роль вполне подходила Каэтане в ее теперешнем положении, и она с удовольствием вновь проиграла эту сцену с Полидоро в качестве партнера. Только она с не меньшим эффектом извлекла из шкатулки не драгоценность, а темный конверт.

Полидоро представил себе, как Каэтана подносит конверт к свету рампы на подмостках маленького театра какого-нибудь провинциального городка – доски помоста скрипят, а публика в испуге разевает рты. Она жила перед ним сценической жизнью, представляя трепетную и соблазнительную героиню, от которой он глаз не мог оторвать. Но сам он в сценическом искусстве ничего не понимал и не мог разгадать намерений героини, не знал, как ему следует вести себя по роли.

Каэтана, сдвинув брови, вручила ему запечатанный конверт.

– Вот твой долг! Я приехала в Триндаде единственно затем, чтобы ты со мной рассчитался.

Полидоро, войдя в роль персонажа пьесы, выслушал Каэтану с недовольным видом. Конечно, он, как человек благородный, выполнит ее волю. Он был уверен, что просьбу надо будет выполнить немедленно, и вел себя как киногерой его юных лет. Ему захотелось изобразить в жизни то, что он видел на экране, особенно хотелось сыграть в жизни фильм, в котором некая достойная дама вместе с письмом положила в конверт вату, пропитанную ароматической эссенцией, много десятилетий хранившейся в стеклянном сосуде, с явным намерением пробудить у английского колонизатора Индии, которому адресовалось письмо, страстную любовь, ибо вдали от Лондона он утратил все свои чувства.

– Можно сломать печать? – спросил Полидоро, желая поразить Каэтану своей воспитанностью – результат наверняка не заставит себя ждать.

Каэтана в ответ наклонила голову, приняв позу Богородицы на православной иконе. Этот простой жест как-то не вязался с дородным телом.

– Уповаю на вашу честь благородного человека, – продолжала Каэтана играть свою роль.

Полидоро дрожал от волнения. Каэтана вот-вот уступит его домогательствам, поддавшись обольщению. Как только он сломает сургуч, руки его будут свободны, и он сможет заключить ее в свои объятия.

Не торопясь овладеть женщиной, которая осталась верна памяти об их былой любви, Полидоро переломил красную сургучную печать.