Удача – это женщина - Адлер Элизабет - Страница 133

Генерал внимательно выслушал переводчика. Его гнев сменился неуверенностью. Он понимал, что если все происходящее — тщательно разыгрываемый спектакль, то скоро об этом узнает весь Гонконг и над ним будут откровенно насмехаться, что, в свою очередь, заставит его «потерять лицо», а «потеря лица», согласно самурайскому кодексу чести, смывается только кровью.

— Спросите девочку, где находится Большая печать Мандарина? — потребовал он.

Лизандра достала из ящика стола небольшую коробочку из розового сандалового дерева с золотой инкрустацией и извлекла из нее большую круглую печать из жада.

— Вот она. А теперь скажите генералу, что мне хотелось бы, наконец, ознакомиться с документами, которые он принес мне на подпись.

Трон из черного дерева, на котором сидел главный тайпан, оказался чрезвычайно скользким, и Лизандра стала потихоньку съезжать вперед, моля Бога о том, чтобы противный японец не заметил, что ноги у нее не достают до пола. Генерал продолжал сверлить девочку взглядом и приказал переводчику спросить, кто ее мать и где она проживает. Выслушав ответы Лизандры, генерал, наконец, окончательно уверился в том, что она и в самом деле наследница Мандарина.

Испытывая унижение от того, что ему предстоит согнуться в поклоне перед девчонкой, генерал, тем не менее, щелкнул каблуками и склонил голову, передавая Лизандре необходимые бумаги. В это время переводчик объяснял «главному тайпану», что, подписав документы, она тем самым передаст собственность корпорации во владение его императорского величества в лице его полноправных эмиссаров. Ей необходимо поставить на документах свою подпись, а потом приложить Большую печать, после чего бумаги должны быть подписаны ее управляющим, господином Ченом и всеми директорами отделов. Собственность корпорации, включая главное здание и корабли, стоящие на якоре в гавани, с этого момента переходит во владение японской империи.

Лизандра повернулась, чтобы мысленно посоветоваться с портретом дедушки Лаи Цина, затем перевела взгляд на высокомерного японского военачальника, а затем на дядюшку Филиппа Чена и замерших в печальном молчании сотрудников и поняла, что у нее нет выбора.

Взяв одну из старинных дедушкиных кисточек, она написала свое имя китайскими иероглифами, как ее учил Мандарин, и приложила к документу Большую печать хонга, после чего так называемый акт передачи собственности компании был завершен.

Аккуратно вернув печать в футляр, она с негодованием смерила взглядом стоявших перед ней японцев. Затем отодвинула стул и поднялась на ноги.

— Передайте генералу, — заявила она, — что он добился, чего хотел, — теперь это здание и все отделения корпорации принадлежат ему. Что же касается нас — то мы уходим.

Она выразительно посмотрела на Филиппа Чена и двинулась по направлению к выходу в сопровождении всех своих сотрудников, не сказав более ни единого слова. Генерал молча наблюдал за их уходом и успел заметить черные кожаные ботинки и белые носочки девочки, выглядывавшие при ходьбе из-под подола ее роскошного темно-синего шелкового халата. К груди она с силой прижимала коробку с Большой печатью хонга Лаи Цина.

В первый раз за долгие годы службы генерал не нашелся что ответить дерзкой девчонке — даже переводчик смотрел в сторону, не желая быть свидетелем унижения своего патрона.

— Она так просто от нас не отделается, — зловеще прошипел генерал, складывая в портфель документы, которые Лизандра оставила на столе. Его голос зазвенел от злости; набирая силу, и он мстительно повторил, но уже значительно громче: — Она так просто от нас не отделается!

Через некоторое время после инцидента Филипп Чен и весь директорат были арестованы тайной полицией Кемпейтай и доставлены в здание Верховного суда, где их пытали и допрашивали, а спустя несколько недель направили на каторжные работы, в частности, им пришлось ремонтировать взлетные полосы в аэропорту Каи Так. Лизандра Лаи Цин была также задержана японской военной полицией и отправлена в Маньчжурию, где находилась в заключении в специальном лагере совместно с другими важными пленниками. Спустя несколько месяцев ее вызволили из плена китайские патриоты, и после длительного и изматывающего путешествия через всю Россию она наконец прибыла в нейтральную Швецию. Первый человек, которого она встретила на шведской земле, не успев сойти с маленького неуклюжего самолета, был не кто иной, как Бак Вингейт, и Лизандра бросилась в его объятия, заливаясь слезами.

— Бак, милый Бак, — только и могла выговорить она в перерывах между рыданиями. Отец крепко прижимал девочку к себе и тоже плакал, гладя ее непокрытую растрепанную головку.

— Все хорошо, малышка, — нежно шептал он ей на ушко. — Ты теперь в полной безопасности! Скоро мы поедем домой к маме. — Бак благодарил Бога, что ему удалось сдержать обещание, данное Фрэнси, и доставить наконец Лизандру в Штаты целой и невредимой.

Они тут же вылетели в Лондон, а оттуда в Нью-Йорк, где маленькая странница воссоединилась с матерью. Приключения Лизандры хранились в тайне от всех, дабы не навлечь дополнительных репрессий на Филиппа Чена и его семью, до самого конца войны, когда Филиппа освободили из лагеря и он вновь встретился со своими близкими.

С внешней стороны жизнь Лизандры вернулась в привычное русло. Она снова стала ходить в школу, но пережитое оставило след в ее душе и сделало непохожей на сверстников. Фрэнси пыталась разговорить дочь, но та была не в силах рассказывать о своей жизни в лагере и вообще старалась вспоминать о ней как можно реже.

Первой удалось преодолеть этот барьер в душе Лизандры тетушке Энни. После школы Лизандра частенько захаживала к ней в отель выпить чаю и съесть парочку вкуснейших пирожных, которые выпекались у Энни на кухне. Более двух пирожных есть не разрешалось. «Как раз достаточно для девочки, которая не хочет растолстеть», — говаривала Энни, хотя сама с каждым годом набирала дополнительный вес. Вообще Энни с годами приобрела уверенность в себе. Ее волосы поседели, но карие глаза по-прежнему сохранили проницательное выражение, и в них светился недюжинный ум.

Разливая чай в большие синие чашки китайского фарфора, Энни как-то сказала:

— Твоя мама очень волнуется по твоему поводу, знаешь? Лизандра с удивлением взглянула на тетушку:

— Мама волнуется? С чего бы? Что я такого сделала?

— Это из-за того, что ты не сделала. Ты ведь так и не рассказала ей о лагере и о своих приключениях там.

— Мне не хочется вспоминать об этом, — воскликнула девочка, не отрывая глаз от шоколадного эклера, лежавшего перед ней на тарелке. Теперь пирожное уже не казалось ей столь аппетитным, как минуту назад.

— Знаешь, дорогуша, — мягко сказала Энни, — иногда для того, чтобы избавиться от дурных воспоминаний, необходимо рассказать о них, не побояться вновь воскресить то, что стараешься забыть. Только после этого можно сказать: ну вот, теперь я все припомнила и больше вспоминать о дурном не буду.

Лизандра всегда внимательно прислушивалась к словам Энни. Она была ее крестной матерью, но, кроме того, еще и преданным другом. Энни учила Лизандру говорить то, что думаешь, и не скрывать правды, какой бы она ни была. Энни умела войти в положение другого человека и никогда не пыталась судить людей, зато могла, как никто иной, рассмотреть любую проблему со всех сторон и указать собеседнику на те ее стороны, которых он раньше не замечал. Она не предлагала готовых решений, но всегда была готова подсказать, как найти правильный ответ. Вот и сейчас Лизандра поняла, что тетушка Энни говорит сущую правду.

Она посмотрела на Энни испуганными голубыми глазами.

— Мне просто не хотелось еще больше огорчать маму и Бака. Они и так достаточно натерпелись из-за меня, — взволнованно сказала девочка. — Я ведь знаю, они продолжают корить себя за то, что позволили мне поехать в Гонконг. А потом, сама не желая того, я поставила под угрозу жизнь многих людей — Чена и его родных, да и самого Бака.

— И свою собственную, — мягко напомнила Энни. Нагнувшись, она взяла в свои прохладные ладони горячие, напряженные руки девочки и успокаивающе погладила их. И неожиданно для самой себя Лизандра начала говорить. Она рассказала, насколько была испугана в тот день, когда ей пришлось подписать документы о передаче имущества корпорации японцам, какой ужас она пережила, когда Айрини и Роберт исчезли из дома, чтобы не угодить в руки тайной полиции, и она даже не знала, свидится ли с ними еще. Лизандра поведала Энни и о чувстве глубочайшей изоляции, которое настигло ее в японском лагере, о горестных размышлениях по поводу дальнейшей судьбы дядюшки Филиппа Чена. А когда за ней пришли китайские патриоты, она приняла их за японцев, явившихся, чтобы предать ее мучительной казни.