Гиппопотам - Фрай Стивен - Страница 44

44

В любое мгновение? Господи, все-таки молодость – удивительная штука. Мне пришлось бы проваляться так полчаса, чтобы хоть малость раскочегариться.

– Да... да... да... да!

Голос Дэвида обретал певучесть. Но внезапно из мглы за ними грянул другой голос, более неистовый, чем гром, перекатывающийся вдали:

– НЕТ! НЕТ!!! ОТПУСТИ ЕЕ!!!

И тогда произошло сразу четыре события.

Тед Уоллис от удивления плюхнулся в заросли ежевики и ободрал запястье.

Дэвид взвыл от боли.

Клара оторвала лицо от паха Дэвида, во рту у нее пузырилось нечто и алое, и белое сразу.

Саймон проломился сквозь заросли и выскочил на поляну, лицо его было белым от гнева.

Я выпутался из колючек и смотрел теперь, как Клара, пошатываясь, давясь и рыдая, бросается в объятия Саймона. Дэвид сел и уставился на то разодранное, кровоточащее, что торчало в его паху. Похоже, волшебный долбила Дэвида сохранил, слава богу, былую целокупность, однако нижние зубы Клары продрали на его исподе глубокую борозду, отлущив приличный клок плоти.

Саймон, одной рукой прижимая к плечу голову Клары, смотрел на брата. Плечи Саймона дергались, язык облизывал губы – он пытался найти слова. Дождь хлыстал между братьями, девственный, электрический запах свежеомытого леса вставал над землей.

Наконец Саймон нашел что сказать.

– Доктор... – выкрикнул он, – сам себя исцели![215]

Бедный старина Саймон, безграмотный, как и всегда.

Он повернулся и сказал в ухо Клары, пока близкий гром сотрясал рощицу:

– Домой в таком виде возвращаться нельзя. Пойдем, я отведу тебя в коттедж Джарролда. Там ты сможешь помыться.

Клара, цепляясь за Саймона, покинула вместе с ним полянку. Перед ее платья покрывали мокрые пятна дождя, крови, спермы и куски сладкого пирога – ее таки вырвало.

– Не оставляйте меня здесь! – закричал им вслед Дэвид. – Саймон! Вернись!

Но они скрылись в лесу. Дэвид перекатывался со спины на живот и обратно, вымоченные дождем волосы его липли к голове.

Вот перед тобою ребенок, подумал я, которому и вправду позарез нужен крестный отец. Вздохнув, я вытащил из кармана носовой платок и поднялся на ноги. Дэвид молча следил, дрожа, точно кролик в западне, за моим приближением. Он глотал воздух, дыша так, что голосовые связки его тонко попискивали.

– Вы видели? – наконец ухитрился выдавить он.

– Не говори ничего, – ответил я. – Ни единого клятого слова. Встать сумеешь?

Дэвид вцепился в мою руку и кое-как поднялся, корча рожи, точно самый настоящий бесенок. Несчастный дурачок.

Глава восьмая

Когда в 1987 году Гордона Фелла возвели в рыцарское достоинство, он устроил по этому случаю гулянку в «Савойе». Разумеется, не в клубе «Доминион», как оно следовало, а в «Савойе». Ладно, не суть важно. На вечеринке он рассказал нам о церемонии, состоявшейся в Букингемском дворце. Горди, естественно, не был в то утро единственным произведенным в рыцари человеком. Королева ухитряется обрабатывать по дюжине кандидатов за раз. Они восседают, точно на лекции, в креслах, выстроенных рядами, а в глубине зала оркестр гвардейцев наяривает остолбененно неуместные мотивчики вроде «Ложки сахара»[216] и «Крошка, крошка, бах, бах».[217] Гордону предстояло опуститься на колени и получить титул после исполненного чувства собственной важности дурака, который сидел с ним рядом. Это напыщенное маленькое ничтожество пролезло в председатели некоего крупного благотворительного общества или еще чего и теперь явилось за тем, что почитало заслуженной наградой.

Упомянутая персона спесиво представилась Гордону, а когда тот назвал себя, шепотом осведомилась:

– И чем же вы занимаетесь? Служите по дипломатической части, я полагаю?

– Я художник, – ответил Горди.

– Правда? – сказала персона. – Надеюсь, вы не из этих ужасных современных мазил?

– Что вы, что вы, – ответил Гордон. – Разумеется, нет. Я и родился-то в шестнадцатом, в лоб его мать, столетии, неужто не видно?

Слог, возможно, для Бак-Хауса и не вполне подходящий, но в подобных обстоятельствах оправданный. Малый отвернулся от Горди, удрученный тем, что ему приходится разделять почести с подобным скотом. Гордон демонстративно поскреб яйца и зевнул.

Как бы там ни было, но вот пришел черед и благотворительному пролазе преклонить колени и получить причитающееся. Случилось так, что его возведение в кавалеры ордена «Ползучих Жаб» II степени, или на что он там был кандидатом, музыкой не сопровождалось – оркестранты заменяли на пюпитрах ноты песенки «Считай себя»[218] на ноты «Рожденная свободной».[219] Шпага Ее Величества похлопала пролазу по плечам, и тот с подобающим достоинством встал на ноги и дернул головой в резком поклоне, который посрамил бы и королевского конюшего. Пока он проделывал этот номер, его нервный, возбудимый, разволновавшийся организм разрешился на редкость продолжительным и на изумление громким пуком. Монаршья особа отступила на шаг, что было, собственно говоря, частью протокола, но присутствующим показалось непроизвольной реакцией на устроенную беднягой канонаду. Физиономия его, когда он волокся к своему месту, выражала глубочайшую скорбь. Каждый в зале глазел на него, а некоторые, еще того хуже, дождавшись, пока он поравняется с ними, отводили глаза в сторону. Гордон, в свой черед направлявшийся к ступенькам трона, пророкотал, минуя несчастного, да так, что услышал весь зал: «Не огорчайтесь, старина. Она к такому привыкла. Сами знаете, какая у нее куча лошадей и собак».

Губы королевы изогнулись, если верить Гордону, в улыбке, и она задержала его для разговора дольше всех прочих. Вернувшись на свое место рядом со все еще багровым пердуном, сэр Гордон немузыкально пропел под звуки вновь заигравшего оркестра: «Рожде-енная свободной, свободной, как ВЕЮТ ВЕТРА».

Будучи злопамятным сукиным сыном, Горди на этом не угомонился. Кто-то из журналистов, собравшихся около дворца и в особенности вокруг Гордона, спросил у него, как прошла церемония.

– Вон тот мужик, – сказал Гордон, ткнув пальцем в бедолагу, переминавшегося в обществе жены и единственного фотографа из родной гемпширской газеты, коими ему приходилось довольствоваться для подкрепления пошатнувшегося самомнения, – со страшной силой пернул буквально в лицо Ее Величеству. Поразительно. Анархист какой-нибудь, не иначе.

Вся команда тут же слетелась к горемыке, как мухи слетаются на коровью лепешку; в последний раз его видели удирающим по Мэлл,[220] и шелковый цилиндр скакал за ним по пятам. Одним мастерским ударом Гордон Фелл лишил его шляпы, репутации и, по всем вероятиям, жены. Никогда не обижайте художников. Себе дороже выйдет.

Я всегда полагал, что испытания, выпавшие на долю этого деятеля, суть самое унизительное, что может случиться с человеческим существом. Но не знал я, какой сюрпризик припас для меня Господь в тот грозовой норфолкский день.

Поливаемые дождем, мы с кривившимся от боли Дэвидом доплелись до западной подъездной дорожки. Продвигались мы медленно: Дэвид едва тащился, согбенный, прижимающий к паху носовой платок, по-старчески шаркающий ногами. Но в конце концов доползли, и я велел ему подождать под деревом, пока я не вернусь. Первой, с кем я столкнулся в доме, оказалась Ребекка.

– Тед, господи боже! – загудела она. – У тебя такой вид, точно ты из болота вылез.

– Нет времени на разговоры, Ребекка, – сказал я. – Можешь ты спасти человеку жизнь, одолжив мне машину?

– А в чем дело?

– Потом объясню. Время не терпит. Прошу тебя.

вернуться

215

«Он сказал им: конечно, вы скажете Мне присловие: врач! исцели Самого Себя...» (Евангелие от Луки, 4:23).

вернуться

216

Песня из мюзикла «Мери Поппинс».

вернуться

217

Песня из одноименного детского мюзикла.

вернуться

218

Песня из мюзикла «Оливер».

вернуться

219

Песня из одноименного фильма.

вернуться

220

Улица, ведущая от Трафальгарской площади к Букингемскому дворцу.