Лжец - Фрай Стивен - Страница 58

58

– Да, – отозвался Адриан. – Однако ты так и не сказал мне, кто убил Молтаи.

– У венгров есть замечательное слово, – сказал Трефузис, – puszipajtas, означающее, примерно, «человека, которого ты знаешь так хорошо, что целуешь его при встрече на улице». Они люди экспансивные и страстные, венгры то есть, и, встречаясь, с удовольствием обмениваются поцелуями. Их можно спросить: «Вы знаете юного Адриана?» – а они могут ответить: «Знать-то я его знаю, однако мы с ним не puszipajtas».

– Я нисколько не сомневаюсь, – сообщил Адриан. – что все сказанное тобой к чему-нибудь да ведет.

– Несколько недель назад в Англию приехал внук Белы. Он шахматист, довольно известный, в прошлом году, на олимпиаде в Буэнос-Айресе, получил звание гроссмейстера. Ты несомненно следил за его турниром с Бентом Ларсеном.

– Нет, – ответил Адриан. – Я прозевал его турнир с Бентом Ларсеном, как ухитрился прозевать и его турниры с Анальным Карповым, Васильковым Смысловым и Петухом Петросяном.

– Экая чушь. Имя Ларсена, разумеется, означает по-английски в том числе и «извращенный, противоестественный и гомосексуальный», однако в Дании это широко распространенное имя, вам же, юный мистер Хили, не помешала бы толика терпения.

– Извини, Дональд, но ты нагородил вокруг темы нашего разговора столько околичностей.

– Тебе действительно так кажется? – удивленно спросил Трефузис.

– Действительно.

– Ну, тогда я торопливо перехожу к сути дела. Штефан, внук Белы, две недели назад прибыл в Англию, чтобы принять участие в турнире, который состоится в Гастингсе. Я получил указание встретиться с ним в одном из кембриджских парков. В «Паркерз Пис», если быть точным. Было десять часов тихого июньского вечера. Подробность не лишняя – я упомянул о вечере, дабы дать тебе представление об освещении, понимаешь? Адриан кивнул.

– Я пришел на место встречи. Увидел Штефа-на, который стоял под вязом, прижимая к груди кейс и встревоженно озираясь. Упоминание о том, что дерево было вязом, – сказал Трефузис, – сущностного значения лишено и добавлено мной, равно как и это объяснение, лишь для того, чтобы тебя подразнить. Однако упоминание о встрево-женности молодого человека имеет отношение к делу. Не меньшее отношение имеет к нему и наличие кейса.

– Я понял.

– При моем приближении Штефан указал мне на небольшой сарайчик, или схожую с хижиной постройку, и скрылся в ней. Я вошел следом.

– А! Можешь не продолжать… небольшой сарайчик, или схожая с хижиной постройка, была на самом деле мужской уборной?

– Впервые в жизни повстречавшись со старейшим другом своего деда, с человеком, о котором он столько слышал, Штефан, естественно, обнял меня и по-дружески запечатлел на моих щеках по поцелую. Мы с ним были puszipajtas, понимаешь? Затем Штефан опустился, чтобы открыть кейс, на колени. В этот-то самый миг из кабинки и выскочили двое полицейских, которые произвели неприятный шум и арест.

– Это силлепс или зевгма?

– Это неуместная выходка и большое неудобство.

– Строго говоря, «удобства» там имелись… Но ты вряд ли можешь винить этих двоих. Вообрази сам: парочка мужчин целуется в уборной, потом один из них встает на колени… о чем мог подумать полицейский?

– О том, чтобы заняться своим делом, – холодно ответил Трефузис.

– Он им и занялся.

– Адриан, мы уже далеко отъехали от Англии. Предлагаю тебе держать твое извращенное чувство юмора в рамках приличий.

– Прости, – Адриан залепил себе рот ладонью.

– Я готов признать, – продолжал Трефузис, – что человек, наткнувшийся на такое tableau[131], может впасть в искушение присовокупить к нему нездоровые истолкования, но только в том случае, если собственный его мозг состоит из вещества настолько вульгарного и гадостного по природе своей, что человек этот и сам ощущает себя повинным в неприличиях, достойных бесстыднейшего из эротических еретиков страны. Штефана же происходившее привело в полное недоумение. Я, однако, сумел, пока мы дожидались полицейского фургона, перекинуться с ним парой слов по-венгерски. Я… э-э… устроил сцену, и ему удалось схватить кейс и, как выразились газеты, «совершить удачный побег».

– Какого рода сцену?

– Сцену как сцену. Просто сцену, знаешь ли, в общем смысле этого слова.

– Да ладно, Дональд. Что за сцену ты учинил?

– Ну хорошо. Если тебе необходимо знать, я испустил вопль животной похотливости и попытался содрать штаны с удерживавшего меня полицейского.

– Как?

– Нет, я не сомневаюсь, что ты, Адриан, смог бы измыслить десяток эскапад более уместных, однако мне под давлением момента ничего другого в голову не пришло. Я вцепился в брюки несчастного, а когда его напарник бросился к нам, чтобы выручить друга из столь рискованного положения, Штефан на время оказался вольноотпущенным. Он вернулся в «Баранью лопатку» и оставил там вещь, ради доставки которой специально приехал в Кембридж и которая находится ныне при мне. А после Боб организовал его безопасное возвращение в Гастингс.

– Да, я все собирался тебя спросить, Боб-то как ко всему этому причастен?

– Боб мой друг.

– По Блетчли?

– В свое время Боб в каких только затеях не участвовал. Японцы даже отрезали ему язык.

– Что?

– Ну да, только он не любит об этом рассказывать.

– А, ха и еще одно долбаное ха. Но ты так и не сказал мне, кто наш враг.

Трефузис потянулся за овсяным печеньицем.

– Враг?

– Вот именно, враг. Люди, ограбившие нас в Германии, укравшие твой кейс. Люди, которые убили Молтаи и которые, – Адриан скрутил шею, оглядываясь, – так и висят на наших задницах.

– Ну что же, представляется, что «врагов» у нас двое, Адриан. Молтаи убили верные слуги Венгерской народной республики, думаю, в этом сомневаться не приходится. Хозяева Белы не желали выпустить его изобретение из своей страны.

– И теперь они преследуют нас?

– Нет, нас преследуют враги номер два. Они-то год назад и ограбили нас в Германии.

– Но кто они?

– Ну, – сказал Трефузис, – я, вообще-то, надеялся, что об этом известно тебе, Адриан.

Глава одиннадцатая

I

В коридоре Руди едва не налетел на необычайно толстого мужчину с маленькой головой и жидкими волосами. Только ценой огромных усилий Руди, прошедшему выучку на лыжных склонах Инсбрука, удалось сохранить равновесие и координацию движений, не уронить поднос с напитками, который он нес, и продолжить путь, дрожа и кляня вполголоса грубость и неуклюжесть постояльцев. Должно быть, это музыкальный критик, приехавший на Зальцбургский фестиваль; только от представителя прессы и можно ожидать подобного отсутствия какого-либо изящества.

Руди негромко постучал в дверь гостиной люкса «Франц-Иосиф» и прислушался, ожидая ответа. В «Австрийском дворе» он работал всего лишь неделю и не питал уверенности, что просто постучать и войти, как он делал в отеле «Почтамт» в Фушл-ам-Зее, где осваивал свое ремесло, будет правильно. «Австрийский двор» был во всех отношениях фешенебельнее «Почтамта», здесь все делалось на европейский пошиб, со вкусом, стилем, изысканностью, осмотрительностью и точно отмеренным Schluck[132] австрийского Gemutlichkeit[133].

Ответа изнутри не последовало. Но ведь кто-то же заказал бутылку лимонной водки «Абсолют» и три стакана, кто-то обращался в бюро обслуживания. Стало быть, разумно предположить, что кто-то в люксе есть? Руди стукнул еще раз, подождал.

По-прежнему ничего. Чрезвычайно странно.

Он пристроил поднос на плечо, наклонился к двери и покашлял.

Изнутри послышался голос. Английский.

– Entschuldigen Sie[134]… – сказал Руди в замочную скважину.

вернуться

131

Картина (фр).

вернуться

132

Толика, капелька (нем).

вернуться

133

Добродушие (нем.).

вернуться

134

Извините (нем.).