Монстр сдох - Афанасьев Анатолий Владимирович - Страница 62

— Почему? — удивился мальчик.

— Потому что ты грубый. Я в тебе еще раньше разочаровалась.

Лиза посадила девочку на плечо, велев держаться за шею, в одну руку взяла чемоданчик, другой сжала податливую Сенечкину ладошку. Так и пошли через парк, словно на прогулке. Осторожно Лиза оглянулась: охранники суетились, к фургонам бежали шофера, в их сторону никто не смотрел.

Вскоре добрались до лаза в больничной стене — несколько выбитых кирпичей, раскуроченная арматура — никакой забор на Руси не обходится без таких дыр.

Еще рывок — и они на шоссе, огибающем больницу.

Тут ей опять повезло: подкатил частник на красном «жигуле» — солидный дядек в дубленке и дорежимном «пирожке». Сразу видно, не вор, на бензин зарабатывает. Лиза опустила девочку на снег, подошла к готовно распахнутой дверце, нагнулась и завела с частником разговор.

— У меня затруднение, милый человек.

— Что такое?

— Надо эту малышню подбросить, а я не могу отлучиться. Дежурство.

Ее обворожительная, солнечная улыбка произвела на «пирожка» сильное впечатление. Но коммерция есть коммерция.

— Куда везти?

Лиза назвала адрес "Русского транзита".

— Сколько дашь?

Лиза отслюнила из кошелька две стотысячных купюры. Это больше чем достаточно, но не настолько, чтобы мужик заподозрил неладное.

— Кто там их встретит, что ли?

Лиза объяснила, что детей следует передать директору фирмы Сергею Петровичу Лихоманову или его секретарше, но для него же.

— Это не все, милый господин. Вот вам мой телефон, пожалуйста, позвоните, как доехали. Можно попозже вечером. Вас не затруднит?

— Не беспокойтесь, — улыбнулся водила. — Доставлю в целости и сохранности. Вечером — это во сколько?

— Да хоть до ночи.

— Вас понял, сажайте свой детсад.

Наташа все же устроила каприз: с неожиданной силой вцепилась в ее руку.

— Не бросайте нас, тетя Лиза, пожалуйста, не бросайте!

В негромкой мольбе было столько отчаяния, как в загробном хоре, но Лиза осталась холодна.

— Хочешь вернуться обратно, Наталья?

Девочка, задрожав, клетчатой рыбкой нырнула в салон. Сенечка солидно покашлял:

— Все в порядке, тетя Лиза, я присмотрю за малышкой.

И они уехали.

Лиза взглянула на небо: ближе к вечеру оно покрылось каким-то сизым налетом, как перед радиоактивным дождем.

Ганя Слепень встретил ее в холле. Против обыкновения был не пьянее, чем с утра.

— Тебя где носило, засранка?

— Ты мне не муж, чтобы спрашивать.

— Если бы я твоим мужем был, давно бы убил…

Он загораживал ей проход. Лиза отметила, что в морге народу поубавилось: ни голосов, ни толкотни, ни машин на улице. Похоже, действительно, отбой, надолго ли? Чтобы увериться в этом, надо повидать еще одного человека, и быстро смываться. Такое везение, как сегодня, не может длиться вечно. Оно и так затянулось. Как только обнаружат мертвую Клементину и полуживого Крайнюка, начнется вселенский хипеж. Хорошо бы успеть до этого срока. Хорошо бы вырваться отсюда с головой на плечах.

— Дай пройти, — попросила смиренно. — Потом поговорим.

— О чем говорить? Натешилась с боссом, да? А я за тебя вкалывай, да?

Пошел на нее враскачку, загребая воздух здоровенными клешнями, и Лиза, нырнув под его руку, побежала к вешалке. Там оказалась, как в ловушке, и Ганя восторженно загудел:

— Во, курочка, допрыгалась! Сейчас мы тебя на кол усадим.

Она успела бы достать пистолет, но не хотела его убивать.

— Ты что же, совсем одичал? — Лиза покосилась на керамическую вазу с мохнатым кактусом. Ганю погубила мания мужского превосходства. Он очарованно глядел, как она расстегнула кожушок и рванула ворот рубашки, открывая ослепительную, золотистую грудь.

— Давай, — пролепетала безнадежно, — давай, раз не терпится.

Заминка вышла ему боком. Лиза, жалобно улыбаясь, маня кавалера, шагнула ближе к вазе, загребла ее левой рукой и раскрутила Гане в лоб, как метательный диск. Звук получился негромкий, сочный, словно гроб опустился в могилу, но результат превзошел все ожидания. Ганя заухал, замычал, стряхивая с очумелой башки кактус вместе с черепками, словно стал жертвой землетрясения. Лиза помчалась к двери, прихватив с полу чемоданчик.

В подсобке быстро переоделась — спортивный костюм, заячья шубка, — побросала в сумку самое ценное, что хранила в морге, сверху положила пистолет. Мельком глянула в стенное зеркальце — вид взъерошенный, помятый, но просветленный. Расторопная молодуха, за которой погнались черти. Прихватила с собой кочергу — каленый железный прут с крючком на конце, страшнее оружия не бывает. На обратном пути забежала попрощаться в закуток Гриши Печенегова. Тот склонился над заветной книгой, к которой всегда обращался в минуты тягостных раздумий, — уголовный кодекс СССР сталинского периода, почти раритет.

— Ухожу, дядя Гриша, прощай! Спасибо за все.

— Чего так? Не понравилось у нас?

— Вообще-то понравилось, но Ганя проходу не дает. Боюсь я его.

— Не его ты боишься, да ладно… Завтра, кстати, получка, не забыла?

— Получи за меня, дядя Гриша.

Печенегов смотрел на нее с сожалением.

— Не прижилась, значит. Обидно. Здешний народец к тебе привык… Храни тебя Господь!

— Вас тоже, дядя Гриша, — наклонилась, поцеловала заскорузлую щеку.

Осторожно выглянула в холл, держа кочергу наготове. Ганя Слепень сидел под вешалкой, выкладывал на полу затейливый узор из черепков. Вскинул голову — всю в черно-красных разводах.

— Вижу тебя, вижу, подлюка! Подойди, не ссы. Не трону.

Лиза, проходя мимо, задержалась на чуток.

— Ганюшка, ты бы хоть умылся. Ведь на тебе лица нету.

— Зря скалишься. Шустрая, да? Всех перехитрила, да? А того не знаешь, что давно на крючке.

— О чем ты, Ганюшка?

— Чего говорить… Я по-доброму тянулся, а ты вон как — кактусом по тыкве… Что ж, погуляй малек, недолго тебе.

— Загадки твои мне непонятны, Ганечка.

— Брось кочергу, иди ближе. Чего важное скажу, не пожалеешь.

— Не верю тебе, дорогой. Сколько раз обманывал.

Вышла на улицу и прямиком, не таясь, направилась к больничному корпусу. В здание вступила с парадного подъезда, минуя «иномарки», между которыми группками по двое, по трое прохаживались отважные, горделивые парни со стриженными затылками — маленькие и большие копии Гани Слепня. Сегодня их скопилось больше, чем обычно. С десяток крытых фургонов вытянулись караваном вдоль подъездной аллеи.

Внутри корпуса все как в обычной больнице: приемное отделение, аптечный ларек, сияющий импортной витриной, покрытые дерматином убогие скамейки вдоль стены. У окошка регистратуры небольшая очередь посетителей, запись на прием к врачам. Специфический больничный запах.

Кабинет Поюровского на третьем этаже. В приемной сидела секретарша в белом халате, с выпученными, как у глубоководной рыбины, глазами. Увидя Лизу, суматошно замахала руками.

— Что вы, что вы, к нему нельзя!

— Почему?

— Василий Оскарович занят, занят!

— Я по личному делу, — гордо сказала Лиза. — У меня назначено.

Не обращая внимания на кинувшуюся к ней заполошную секретаршу, Лиза вошла в кабинет. Доктор расположился за письменным столом, боком к двери, закинув длинные ноги на сиденье кресла. Говорил по телефону, лицо отрешенное, злое. Лизу не заметил или сделал вид, что не заметил. Как раз когда Лиза вошла, рявкнул:

— Что значит — отбой? Вы что там все, белены объелись?! Где Крайнюк?

Ответ привел его в еще большую ярость: он начал шарить по столу в поисках сигарет.

— Вы что несете? Вы отвечаете за свои слова?!

Невидимый собеседник, похоже, отвечал за свои слова, потому что какое-то время Поюровский внимал молча, на глазах бледнея, потом, буркнув:

— Хорошо, сейчас приду! — положил трубку на рычаг.

Лиза подала ему сигареты и зажигалку. Он окинул ее пустым взглядом.

— А, это ты? — произнес без удивления. — Может, объяснишь, что происходит?