Псалмы Ирода - Фриснер Эстер М. - Страница 102

Все старые уроки насчет неисповедимости путей Господних вспомнились Бекке, пока они путешествовали через пустоши. Иногда Он предвидел нужды их тел раньше, чем тела начинали предчувствовать их возникновение; предвидел и удовлетворял их. Неожиданное появление Вирги было просто даром Небес. Она стала дополнительной парой рук, которой им так не хватало. В Гилбере появилось что-то особенное, чего не было раньше. Хотя он далеко еще не вернул свои прежние силы и хотя прекрасно знал большие возможности Бекки как путешественницы, он вел странную борьбу за то, чтобы не разрешать ей делать что бы то ни было вообще. Разрываясь между выполнением собственных обязанностей и тех, которые он отнял у нее, он стал похож на выжатую тряпку. Если бы не Вирги, Гилбер наверняка заработался бы до смерти. А это был бы печальный конец не только для него. Дорога оказалась ужасная. Выжить одному — означало выжить всем.

Ни карты Гилбера, ни карта Бекки не подготовили их к тем препятствиям, с которыми пришлось столкнуться. Чем ближе к берегу, тем чаще попадались древние развалины. Пустоши они прошли за три дня, но кустарниковые заросли, начавшиеся за ними, отнюдь не оправдали надежд Гилбера на сбор съедобных дикорастущих растений. Искривленные деревца поднимались группами там и тут. Настоящего леса не было. Они потеряли много драгоценного времени, разыскивая дополнительную еду; занимались они этим преимущественно тогда, когда Гилбер делал остановки, чтобы выполнить обряды своего шаббита. Глубокие ливневые овраги отрезали эти земли от постоянных дорог. Сейчас овраги были сухие, но очень трудно преодолимые из-за обрывистых стен и каменных осыпей. А Гилбер уставал теперь куда быстрее. Но даже и тогда он тащил не только свой груз, но и груз Бекки.

— Что такое с этим мужчиной? — шепотом спросила Вирги как-то ночью, когда они разбили лагерь под защитой двух чудом уцелевших стен какого-то рухнувшего дома. Таких развалин было полно, стены почти всюду попадали, но фундаменты оставались, и это позволяло судить, что когда-то, в давно забытые годы, дома стояли тут правильными рядами. Гилбер пошел искать хоть какое-нибудь топливо для костра. — Он болеет, но не позволяет тебе нести твой груз. Он все время пялит на тебя глаза большие, как луна, но не прикасается к тебе или… Клянусь Девой Марией, я видела, как он отшатнулся, когда ему понадобилось взять что-то из твоих рук. Он что — псих?

«А может, ты?» — этот невысказанный вслух вопрос Бекка различила четко и ясно.

— Мне самой хотелось бы это знать, — ответила Бекка. Она встала и пошла туда, где тени были гуще. — Извини, мне надо кое-чем заняться. — Настоятельной нужды прятаться, чтоб сменить повязку, она не ощущала, но воспользовалась предлогом, чтобы избавиться от необходимости отвечать на новые вопросы Вирги. Девочка была умна и любопытна, но Бекка чувствовала, как бушует в ней могучий поток любви к своим родичам, скрытый под внешним спокойствием. Она еще далеко не стала настоящим партнером Гилбера и Бекки, несмотря на то, что они путешествовали вместе и поддерживали вполне близкие и добрые отношения.

Бекка понимала ее. Иногда по ночам, в полудремоте перед настоящим сном, мысли Бекки невольно обращались к Праведному Пути, каким он был до того, как его погубил Адонайя.

Шифра спит в большой колыбели. Шифра — милая, розовенькая, не изуродованная, губы ее еще не знают никакой еды, кроме теплого молока Хэтти. Сердце Бекки щемит от этого видения, ее рука тянется к ребенку, которого давно нет. Видение тает в воздухе, личико Шифры превращается в лицо немой девушки Виджи. Она хохочет, хохочет беззвучно, а ребенок сосет ее маленькую грудь, но когда она вынимает из ротика Шифры сосок, губы малышки горят красными каплями.

Бекка не помнила, сколько раз она вскакивала ночью, чтобы прогнать это страшное видение и задушить в себе рождающийся вопль.

— Может, следует поговорить с Вирги, — сказала себе Бекка. Сейчас, когда она отошла от лагеря и ее окружили призраки прошлого, ей очень хотелось услышать человеческий голос, хотя бы даже свой собственный. — Надо же верить друг другу; в конце-то концов нас всех подгоняет одна и та же нужда. Бедная девочка, я знаю, что могу быть ей полезна, а она…

«Не позволяй ей узнать о себе, — предостерегал Червь. — Пусть она думает, что ты ушла сюда, чтоб облегчиться, как будто ты совершенно нормальная женщина. Гилбер назвал это чудом — то, что с тобой случилось, — но святые прежних дней, творившие подобные чудеса, нередко горели за это на кострах. Он еврей, отверженный; что он может знать об отношении обычных людей к таким уродам и ошибкам природы, как ты? Не позволяй Вирги узнать твою тайну. В ее руках это будет оружие опаснее любого револьвера».

Бекка отошла от лагеря довольно далеко, прежде чем занялась своими делами. Никем не потревоженная, она вернулась к костру, где застала Гилбера, который очень серьезно говорил Вирги:

— Поразительно! Ни одна женщина за всю историю моего племени не испытывала такого с промежутками менее шести месяцев. В комментариях к священным рукописям мы находим множество пунктов о том, как следует относиться к женщинам во время их ежемесячной нечистоты. Ежемесячной, Вирги! Значит, вон оно как было до наступления Дурных времен! Теперь ты понимаешь, почему я к ней так отношусь? Она не такая, как другие женщины! Она знак от h'shem, подобный радуге Ноя[13], знак, говорящий, что мы прощены. Сорок лет блуждания в пустыне окончены, и земля молока и меда снова принадлежит нам!

Вирги искоса поглядывала на него, ее длинные ноги находились в таком положении, будто она была готова в любое мгновение вскочить и умчаться прочь.

— Гилбер Ливи, о чем ты тут разглагольствуешь перед такой маленькой девочкой? — резко спросила Бекка. — Неужели ты не видишь, что испугал ее до полусмерти?

— Она спросила, почему я в пути отношусь к тебе как к какой-то кукле, — ответил он. — Разве может кого-нибудь напугать известие о том, что настал конец злых времен?

— Он говорит, что ты входишь в пору не так, как моя ма, — проговорила Вирги, и это в ее устах прозвучало как обвинение. — Он говорит, что у тебя такое бывает каждый месяц.

— Этот позор случился со мной дважды с тех пор, как мы с ним встретились, — призналась Бекка. Не было смысла притворяться и стараться скрыть очевидный безобразный факт, который превращал ее в отверженную гораздо явственнее, чем любые другие проявления ее неженственного поведения в последнее время. И нет смысла укрываться за ложью, протестовать против утверждения Гилбера — Вирги скорее поверит словам мужчины, нежели заверениям женщины, которая всего лишь на несколько лет старше ее самой. — Может, этого никогда больше не случится, а будет так, как тому и положено быть.

— О любимая, не говори так, будто это какой-то грех! — воскликнул Гилбер. Он протянул к ней руку, но тут же ее отдернул, как бы опомнившись.

— Вот видишь, — сказала Бекка. — Говоришь так, будто со мной случилось нечто замечательное, даже зовешь это чудом, а сам боишься прикоснуться ко мне или к тому, к чему прикасалась я.

— Да разве можно иначе, — согласился Гилбер. — Разве ты только что не слышала, как я говорил о священных древних рукописях, где сказано, как следует обращаться с женщинами в период их нечистоты? Пока я не знал, что с тобой, это не было для меня грехом, теперь же у меня нет оправдания. Я сын священника, и я не должен дотрагиваться до тебя или до того, что ты трогала, пока ты не очистишься.

— Хорошенькое чудо! — пробормотала Бекка так тихо, что никто другой не смог расслышать ее слов. — Назвал бы ты это нечистотой, если б речь шла о мужском Знании? Не думаю.

— В моем прежнем хуторе была такая же девушка, — сказала Вирги. — Моя сестра Халда. Впервые вошла в пору в тринадцать лет, и старые жены ее куда-то увели. Моя ма тогда кормила Табиту — она потом умерла, и ма сказала, что так поступают с каждой девочкой в первый раз: берут ее и осматривают, после того как она выходит из поры, и ждут шесть месяцев, чтобы узнать, нормальная она или нас постигла Божья кара. Я думаю, что в этот раз была именно кара, потому что женщины вернулись обратно одни. Я слышала, что одна из них сказала моей ма: «Вошла в пору месяц спустя; распутная Иезавель[14] — готова принимать любого мужчину!» Ма плакала. — Лицо Вирги при этом воспоминании омрачилось. — Она спросила эту старуху: «Какое это имеет значение? Я слыхала, мы все были такими — до Голодных Годов. Почему же мы не даем им жить?»

13

Согласно Библии (Книга Бытия, гл. 9), Бог после Потопа сделал радугу знамением завета, заключенного между Ним и Землей, в том, что «Не будет более вода потопом на истребление всякой плоти».

14

Жена израильского царя Ахава, великая грешница и распутница, убита новым царем Израиля Инуем и съедена собаками, как то и было предсказано пророком Елисеем (Четвертая книга Царств).