Коррида - Зевако Мишель - Страница 89

Все это, преувеличенное и расцвеченное ее воображением, привело к тому, что Чико в глазах девушки превратился в героя.

Она не сомневалась, что ему еще раз удастся освободить того, кого он называл своим лучшим другом, и все сильнее ощущала, как ее охватывает страх. До сих пор она считала себя во всем выше Чико, она всегда была его владычицей – и вот теперь она готова была склонить перед ним голову и, охваченная муками сомнений, исполненная искреннего смирения, спрашивала себя: а достойна ли она его?

Ведь как раз тогда, когда она признала его умственное превосходство, она испытала настоящее душевное потрясение, увидев, что Чико, в преданности которого она всегда была так уверена, не хочет иметь с ней дела и противится всем ее попыткам сближения; наверное, она надоела ему, стала ему неинтересна. А поскольку Хуана любила делать из мухи слона, то она и говорила себе: «My конечно, теперь он знает себе цену. Да и кто я такая в сравнении с теми знатными высокими красавицами, которые нынче на корриде улыбались ему и строили глазки? Девчонка, трактирщица, не заслуживающая ничего, кроме презрения. Он уже не любит меня, это ясно… если он вообще когда-нибудь меня любил».

В ней произошла резкая, но совершенно естественная перемена, и чем более она ощущала, что Чико ускользает от нее, тем более она дорожила им, с ужасом понимая, что ее сердце разорвется от горя, если карлик пренебрежет ею.

Это умонастроение Хуаны, эта решимость Чико не позволить ни на йоту отвлечь себя от планов, затеваемых им ради спасения его французского друга, – все это вместе взятое привело к крутому повороту в их взаимоотношениях.

Теперь уже она трепетала и краснела, теперь уже ее умоляющие глаза, казалось, выпрашивали нежное слово и невинную ласку, теперь уже она выказывала мягкость, смирение и покорность; а он, судя по его виду, был равнодушен и очень спокоен.

Казалось, Чико прекрасно владел собой и демонстрировал решимость, прежде ему совершенно несвойственную, однако же сердце в его груди бешено колотилось, и ему безумно хотелось броситься перед ней на колени и покрыть поцелуями ее изящные белые руки.

В ответ на великодушное предостережение карлика Хуана, – впрочем, полностью уверенная, что он в силах преодолеть любое препятствие – ответила, не колеблясь, с улыбкой одновременно покорной и вызывающей:

– Раз ты не испугался тюрьмы инквизиции и пыток, то я тоже хочу рисковать вместе с тобой.

Произнеся эти слова, она покраснела. Ей казалось, по ее понятиям, что яснее выразиться невозможно: я так тебя люблю, что готова пойти на муки, лишь бы быть вместе с тобой.

К несчастью, судьбе было угодно, чтобы пропасть непонимания между ними становилась все шире, неумолимо разделяя их. Чико мысленно перевел: «Я так люблю шевалье де Пардальяна, что ради него готова вынести пытку». Он почувствовал, как сжалось его сердце, и весь напрягся, чтобы скрыть терзающую его боль, в то время как внутри у него все кричало:

«Она по-прежнему его любит, причем любовью, в которой нет ничего от любви сестры, что бы она там ни говорила! Ну что ж, решено, я постараюсь сделать все – даже невозможное, черт побери! – и пускай это будет стоить мне жизни… Ведь жить мне больше незачем. Но о тебе, Хуана, я позабочусь, я устрою так, что тебе опасность угрожать не станет. И ты никогда не узнаешь, как Чико любил тебя».

А вслух, несколько дрожащим голосом, в котором звучала величайшая нежность, он повторил ее собственные слова:

– Да что он для тебя сделал, что ты так ему предана?

Но это лишь усугубило недоразумение.

В ее взоре мелькнул торжествующий огонек. Чико ревнует, значит, он все еще любит ее. А она-то, дурочка, так переживала!

И с лукавой улыбкой, полагая, что наконец заставит его объясниться ей в любви, девушка жеманно произнесла:

– Он мне говорил такие вещи… такие вещи, которые мне никто никогда до него не говорил.

Это были слова самого Чико, сказанные им о Пардальяне несколько минут назад. Хуане захотелось пошутить и, если удастся, возбудить ревность малыша.

Карлик же понял все совершенно иначе.

Пардальян сказал ему, а потом повторял еще и еще:

– Я не люблю и никогда не полюблю Хуану. Мое сердце уже давно умерло.

Чико помнил, с какой болью говорил тогда шевалье о своем прошлом. Он не сомневался, что Пардальян не лгал ему, и знал, что ему не стоит опасаться француза, – интуиция подсказывала карлику, что его новый друг был воплощенным прямодушием. Пардальян тогда еще добавил:

– Твоя Хуана не любит меня и никогда не любила.

Однако так ли это? Пока его большой друг говорил только о себе, на него можно было положиться, его словам можно было доверять. Но когда он говорил о других, то он мог и ошибиться. Из слов Хуаны Чико, как ему показалось, понял: Пардальян побеседовал с ней, пожурил, прочел ей мораль и дал понять, что они – не пара. И все же Хуана не испугалась леденящего душу упоминания о пытке и со спокойной улыбкой принялась отстаивать свое право на спасение того, кого она – вопреки всему – по-прежнему любила. Карлик убедился: Хуана до самой своей смерти будет безнадежно любить шевалье де Пардальяна, точно так же, как он сам до самой своей смерти будет беззаветно предан Хуане. А раз так, то зачем ему жизнь? Его решение стало бесповоротным. Он сам приговорил себя.

Таков был вывод, сделанный Чико из неосторожных слов молодой кокетки. О, если бы она могла догадаться, что происходит в его душе! Но он выглядел таким бесстрастным, что по его лицу нельзя было прочесть ровным счетом ничего.

Да, ему хватило сил оставаться сдержанным. Маленький человечек говорил себе: раз Хуана верна Пардальяну, то он, Чико, не имеет права относиться к ней так же, как раньше.

Он по-прежнему мог считать ее своей подружкой, но ему следовало отказаться от попыток завоевать ее сердце. Если бы речь шла о физической связи Хуаны с Пардальяном, то, быть может, ревность еще заставила бы его побороться. Но он ни секунды не сомневался: то была целомудренно-платоническая любовь.

Никогда Хуана не будет принадлежать Пардальяну душой и телом – ведь этого не хочет сам шевалье. И она, наверное, обо всем знала, ибо предпочла смерть. Разве мог Чико в подобных обстоятельствах попытаться разжалобить ее, признаваясь в своих чувствах?