Марикита - Феваль Поль Анри - Страница 45

– Черт возьми!.. Ты, дружище, кажешься мне храбрым малым… Не скажешь ли ты нам, как тебе удалось заслужить доверие этих людей?

– Если ваше высочество желает это знать, ему лучше обратиться к господину маршалу де Бервику или к господину де Конти, которые, вероятно, уже вернулись из Испании. Я надеюсь, они помнят имена тех, кто состоял в отряде Лагардера.

Филипп Орлеанский потер себе лоб.

– Отряд Лагардера? – пробормотал он. – Это что же, какой-то новый отряд?..

Затянувшаяся беседа была не по вкусу Дюбуа: он приблизился к своему повелителю и прошептал ему на ухо:

– Нас ждут в Сен-Клу, монсеньор.

– А!.. Я чуть было не забыл, – сказал регент. – Что касается тебя, – добавил он, поворачиваясь к Лаго, – то приходи вновь, когда захочешь стать сержантом в нашей гвардии.

– Премного благодарен, – ответил баск. – Я не стану ни сержантом, если позволите, ни чем другим. Я предан господину Лагардеру, который волен сделать из меня все, что ему будет угодно.

Чело Филиппа омрачилось.

– Господин де Лагардер – счастливый человек, если ему так преданы, – произнес он вполголоса. – Но не в моей свите следует искать подобных людей… – И, повернувшись к кардиналу, добавил, силясь рассмеяться: – Вот человек, который, как и ты, не стесняется говорить правду в глаза, но который ничего не просит и не хочет ничего принимать в дар… И что-то я начинаю бояться, как бы он не стал кардиналом!..

– А я боюсь, – пропустив насмешку мимо ушей, ответил Дюбуа, – что праздник, назначенный на эту ночь, пройдет без вас, если ваше высочество будет по-прежнему забавляться беседами со всеми бродягами, которые попадутся ему на глаза.

– Тогда в карету, господа. Едемте как можно скорее.

И экипаж унес Филиппа Орлеанского к новым развлечениям, описание которых мы возложим на скандальную хронику того времени.

Госпожа де Невер приехала три дня спустя и незамедлительно попросила аудиенции для себя самой, для графа Лагардера и маркиза де Шаверни. Регент как раз в это время разговаривал о делах со своим неизменным советником. Услышав об этой просьбе, он сказал:

– Многовато для одного раза, но я не могу отказать ни принцессе, ни Лагардеру, который приехал благодарить меня за графский титул. Что же касается этого маркиза де Шаверни, так это дело для тебя, Дюбуа; мне кажется, что ты ему пообещал чин капитан-лейтенанта серых мушкетеров.

– Я?! – попытался изобразить удивление кардинал.

– Именно ты, и, клянусь честью, это было весьма забавно, ибо, если мне не изменяет память, он ответил тебе, что сумеет распорядиться своим мушкетом лучше, чем ты – своей дароносицей… А чтобы мы смогли в этом убедиться, поди, приготовь приказ о его назначении…

Если Дюбуа и притворялся, будто не помнит, о чем идет речь, то в глубине души он, разумеется, не забыл наглости маркиза, а всякий, кто обижал аптекарского сына из Брив-ла-Гайар – имей он право даже на все награды королевства! – не мог рассчитывать ни на что, кроме затаенной злобы этого опасного выскочки.

– Приказ может быть готов только завтра, – ответил он, пытаясь скрыть свою досаду.

– Ну что ж, хорошо, дай мне один чистый лист – я буду иметь удовольствие заполнить его своей рукой. Ты не подпишешь этот документ, и тем приятнее будет Шаверни получить его.

Когда на Филиппа Орлеанского находили приступы благородства, вся Франция, ополчись она против него в эту минуту, не смогла бы заставить его изменить свое намерение. К несчастью, любовь к женщинам охватывала его куда чаще, чем желание творить добрые дела… Дюбуа хорошо знал характер принца и посему, понурив голову, отправился составлять требуемый приказ.

В это время вошли госпожа де Невер и все прочие. Регент поцеловал руку госпожи де Невер, затем дружеским рукопожатием приветствовал Лагардера и Шаверни и понял, взглянув им обоим в глаза, что эти люди преданы ему.

– Садитесь, сударыня, – сказал он принцессе, – и можете быть уверены, что самое большое мое желание – это угодить вам.

– Монсеньор, – начала вдова Невера, – мне не о чем просить вас, ибо я счастливейшая из матерей. Мне дважды вернул мою дочь тот, кто отныне стал моим сыном и кому вы решили доверить вашу шпагу, чтобы в его руках она свершила правый суд… Вы имеете право спросить его, как он распорядился вашим бесценным даром: его долг отдать вам в этом отчет. Эта история длинна, и у вашего высочества, верно, не будет времени выслушать ее целиком… Но вдова Филиппа Неверского, мать Авроры, мать Анри де Лагардера ручается вам, что ваша шпага не обесчещена, что она вернула мне мою дочь, и если она все еще не покарала убийцу… то…

– То лишь потому, – прервал ее Лагардер, – что она сломалась в моей руке. Я не принес вам ее обломков, но, думаю, мне нет необходимости уверять вас, что я не сложил ее перед врагом…

– Если бы на долю всех моих шпаг, – сказал Филипп Орлеанский, – выпадали такие же приключения, как на долю подаренной мною вам, то я был бы счастлив! Сейчас же они не более чем шпаги регента Франции.

В голосе принца прозвучала нотка горечи. Быть может, в этот момент он почувствовал на себе всевидящее око судии, имя которому – Будущее.

Лагардер низко поклонился, и регент продолжал:

– Она была при вас во все времена испанского похода?

– Нет, монсеньор.

– Сожалею: если бы я знал об этом, я бы послал вам другую.

– Но та, что была в моей руке, тоже принадлежала вам, ибо она служила Франции. Разве не скажет потом История, что это шпага регента покорила Испанию?

Грусть принца все росла. В том состоянии духа, в коем он пребывал, эта невольная лесть, прозвучавшая из уст человека, душа которого не была душой придворного, не достигла цели.

Он неторопливо произнес:

– История не скажет ничего подобного, сударь, ибо это не так. Но если вдруг она однажды озаботится вопросом, что я сделал для того, чтобы вознаградить смелость, то получит следующий ответ: хотя регент Франции и понимал, что эта награда ничтожна в сравнении с тем, чего по праву заслуживает эта смелость, но на свадьбе графа де Лагардера с мадемуазель де Невер он повелел освятить на алтаре свою шпагу и своими руками прикрепил ее к поясу того, кто более всех других был достоин ее носить. Ну, а ты, маркиз? – весело обратился он к Шаверни. – Мы слышали, что тебе нужно разрешение на брак и что ты требовал, чтобы вас благословил сам Дюбуа.

Маркиз вздрогнул и задумался, прежде чем ответить. Хотя Филипп всегда считал его неуживчивым человеком, избалованным ребенком, ему совершенно не хотелось каким-нибудь обидным для кардинала словом поставить под угрозу хорошее отношение регента к госпоже де Невер и Анри Лагардеру. Если умный человек должен семь раз отмерить и лишь потом что-то сказать, то придворный обязан это сделать, по меньшей мере, раз двенадцать, а Шаверни был не очень хорошо знаком с нравами двора. Единственное, что он мог сделать в этой ситуации, так это немного смягчить свой ответ, учитывая, что речь шла не только о его собственной персоне.

– Меня бы устроило, если бы мой брак благословил рядовой священник, – произнес он.

– Ты напрасно портишь отношения с Дюбуа, – сказал Филипп, – потому что я сейчас докажу, что он желает тебе добра.

И он приказал позвать кардинала, который не замедлил явиться, по обыкновению слегка подпрыгивая и держа в руке – вопреки всем своим недавним утверждениям – готовую грамоту. Он склонился перед госпожой де Невер, которая не удостоила его даже кивком, перед Лагардером, который весьма сухо приветствовал его, и, наконец, остановился перед Шаверни.

– Кардинал не забыл обещаний аббата, – изрек он. – Вот, сударь, приказ о вашем назначении капитан-лейтенантом серых мушкетеров. Поторопитесь же теперь получить чин полковника, ибо меня очень огорчает, что я так сильно опережаю вас.

– Если бы я был достоин того, – возразил маркиз, – то его королевское высочество непременно позаботился бы обо мне; не стоит хлопотать о должности, которой ты абсолютно не заслуживаешь, вот что я скажу!