Бесконечный тупик - Галковский Дмитрий Евгеньевич - Страница 131

131

327

Примечание к №318

Я читал цветаевскую прозу – какой у неё сильный мужской ум.

Цветаева умна уже потому, что – единственная – НЕ ЛЮБИЛА Чехова:

«Чехова с его шуточками прибауточками усмешечками ненавижу с детства».

Действительно, разве можно любить Чехова? Именно как личность? Читать его книги, чувствовать глубину и т. д. – сколько угодно. Но любить? Ведь это человек, совершенно лишённый обаяния.

Конфетно «обаятелен» образ Чехова. Но Цветаева, вопреки своей женской природе, увидела не образ, а человека. Следовательно – ум.

328

Примечание к №321

«Может быть, моё ночное семя оплодотворит твою пустыню.»

(Э.Багрицкий)

Как у арабских нефтяных шейхов, среди победившего доблестного еврейства пошла мода на белых любовниц «из бывших». Многие и женились. Потомки от этих браков – единственная выжившая внутри страны часть русской элиты. С другой стороны, среди евреек началась тогда целая кампания по приобретению выгодных мужей из русских – либо «спецов», либо малограмотных активистов низшего звена с героической перспективной биографией. Мужей учили читать и писать, перевозили к еврейской родне в центральные города, устраивали на руководящие должности. Отсюда в значительной степени возникла позднее тема «жён-евреек».

Дети от таких смешанных браков составляют основу новой элиты. Однако «самотёком» на периферии выросла элита в этническом отношении русская, но гораздо менее культурная. Это, так сказать, русская местечковая культура. Ситуация злорадно обернулась.

Конечно, вчерашним выходцам из деревень трудно конкурировать с детьми и внуками крупных партработников, военных, инженеров, учёных, художников, писателей и музыкантов. Впрочем, и та и другая часть элиты дефективна. В результате социальной и расовой катастрофы порождено гротескное поколение. Ну что это такое: Эвальд Ильенков, Ричард Косолапов, Лен Карпинский, Рой/Жорес Медведев, Энгельс Чудинов, Рэм Хохлов… Химеры какие-то. Интересно было бы описать быт этих людей, их нелепое мировоззрение. Саморазоблачение Александра Зиновьева приоткрыло тут занавес. (343)

Еврейство же, сохранившее себя именно как евреев, сохранило и прямую связь с еврейским областничеством начала века. Они прямые потомки Бабеля, Мандельштама, Пастернака и т. д. Современные русские – это потомки Пушкина, Достоевского и Толстого, но не по прямой, а по боковой линии. Поэтому евреи, конечно, сейчас наиболее развитый и элитарный слой населения (351).

329

Примечание к №323

«Как завизжит, начал биться, а я его крестным знамением, да трижды, – и закрестил. Тут и подох, как паук давленый». (Ф.Достоевский)

Набоков подметил, что даже и такой гадкий бесёнок всё равно иностранец. В его «Гоголе»:

«Недоразвитая, вихляющая ипостась нечистого … – это для всякого порядочного русского, тщедушный инородец, трясущийся, хилый бесёнок с жабьей кровью, на тощих немецких, польских и французских ножках, рыскающий мелкий подлец, невыразимо гаденький».

Ну, в крайнем случае, черт хохол (Басаврюк какой-нибудь), но никак не русский. В «Карамазовых» чёрт мечтает только стать совсем русским, превратиться в «семипудовую купчиху».

330

Примечание к №319

Достоевский решал задачу персонификации гоголевского мироощущения.

Трагедия Ивана Карамазова – рождение чёрта. (336) Он мучительно ищет своего родного чёрта, хочет упасть перед ним на колени, выплакаться. А за спиной поднимается великая семиконечная звезда Санкт– Петербурга. Иван решает, ехать ли ему туда или нет. Удивительно, что никто не обратил внимание на символический характер этого отъезда. Для Ивана «уехать в Петербург» означает «убить старуху– процентщицу», «убить отца».

Излагая свою «Легенду» перед младшим братом, Иван кончает её тем, что великий инквизитор понял в уединении рабскую природу человека и «примкнул к умным людям».

«– К кому примкнул, к каким умным людям? – почти в азарте воскликнул Алёша. – Никакого у них нет такого ума и никаких таких тайн и секретов…»

На что Иван отвечает:

"Кто знает, может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения её от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы сделать их счастливыми. Это – непременно есть, да и должно так быть. Мне мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны в основе их…

– Ты, может быть, сам масон! – вырвалось вдруг у Алеши…

– Да ведь это же вздор, Алёша, ведь это только бестолковая поэма бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал. К чему ты в такой серьёз берёшь? Уж не думаешь ли ты, что я прямо поеду теперь туда …?

– …а дорогие могилы, а голубое небо, а любимая женщина! Как же жить-то будешь! чем ты любить-то их будешь? – горестно восклицал Алёша. – С таким адом в груди и в голове разве это возможно? Нет, именно ты едешь, чтобы к ним примкнуть…"

331

Примечание к №310

«Другой пришил бы тебя … а он правду из тебя удит и учит тебя» (И.Бабель)

Русский гуманизм в виде графина в детской комнате милиции.

Я умру ведь. В районной больнице, под пьяную ругань нянечек, под идиотски-бравурную музыку «Маяка». И пустая голая лампочка будет в глаза светить.

– Ну-ну-ну, зачем же так преувеличивать. И вовсе ругаться не будут. И радио приглушат. И абажурчик повесят: Пожалуйста, все условия! Умирай не хочу!.. (333)

332

Примечание к №295

«Что если Ариост и Тассо, обворожающие нас, чудовища с лазурным мозгом и чешуёй из влажных глаз» (О.Мандельштам)

Человек человеку – волк. Ремизов, кажется, добавил: «Человек человеку – бревно». А я думаю, что человек человеку – осьминог (340). Нечто живое, но совершенно особое, совершенно другое. С другой жизнью. Любая не своя жизнь – другая. Другая планета.

333

Примечание к №331

Умирай не хочу!

Подростком поехал с дядей (не художником, а другим) на юг. Дядя положил каждое утро выпивать два пакета прокисшего молока. Один – он, один – я. Вечером он ставил пакет на улицу, а утром отвратительно тёплое, испортившееся за ночь молоко выпивал. Я твёрдо, но уже холодея внутри, сказал:

– Не буду.

– Почему?

– Не буду и все!

– Что значит «не буду», ты объясни по-человечески – почему?

– Не хочу.

– А ты через «нехочу», «в охотку».

– Не буду я пить это. Молоко плохое, испорченное. Я никогда раньше не пил.

– Ну вот и начнёшь. «От простого к сложному». А потом привыкнешь, сам просить будешь.

Он – упрямый, тупой – три дня меня так пилил. Ровно, лишь иногда чуть-чуть повышая голос. Я стал пить. Прекрасная южная природа, море, облака, звёзды – все было залито ежедневным утренним прокисшим молоком, отвратительным, сводящим с ума. «В охотку». Сам вид солнечного утра вызывал приступ тошноты. Через месяц я спасся, приехал домой, а дядя вскоре заработал язву желудка. И я чувствую, знаю, специально для меня заготовлены целые цистерны прокисшего молока. И меня им десятилетиями, до одури опаивают. «В охотку.»

вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться