Кокардас и Паспуаль - Феваль Поль Анри - Страница 56

– Дьявол меня разрази! Таких, как он, убить нельзя!

– Тогда где же он?

Кокардас покосился на друга: рука нормандца лежала на эфесе шпаги. Сам брат Амабль и ответил лжеторговцу:

– Он путешествует по свету… Мы тоже хотели бы знать, где он и что с ним.

Пейроль понял, что толку от мастеров не добиться: либо они действительно не имели вестей о Лагардере, либо заранее сговорились не выдавать этой тайны никому.

Между тем баронесса де Лонпре, услышав имя Лагардера, быстро наклонилась вперед, чтобы увидеть, кто его произнес. Внезапно с глаз ее спала пелена: она вспомнила, что видела смутно знакомых ей бретеров в Неверском дворце.

Одновременно и Кокардас узнал ее. Гасконец отвесил почтительный поклон подруге доньи Крус и мадемуазель де Невер. Возможно, это не привлекло бы внимания голландских торговцев, ибо до сих пор все выглядело чрезвычайно естественным, но тут Жан-Мари, обладавший настоящим талантом совать нос в чужие дела и подавать реплики невпопад, громко произнес, толкнув локтем брата Амабля:

– Бьюсь об заклад, это она ходит каждый день к мадемуазель Авроре!

Мало кто из присутствующих обратил внимания на эти слова, которые были чреваты самыми серьезными последствиями.

Филипп Мантуанский сразу осознал заключенные в них возможности, хотя даже Пейроль пропустил замечание Берришона мимо ушей. Принц повернулся к баронессе и пристально взглянул на нее, зная, что в гриме она не сможет его узнать. Теперь ему хотелось бы, что бы все остальные ушли, ибо значение для него имела только ближайшая подруга мадемуазель де Невер – именно с ней он желал бы переговорить.

Нивель сразу же заметила внимание, оказанное знатной красавице, н ощутила жгучую ревность, а потому удвоила усилия, чтобы не упустить из рук своего голландца.

– У вас очень красивый перстень, сударь, – промолвила она, томно взглянув на псевдоторговца. – Позвольте мне рассмотреть его поближе.

С этими словами танцовщица взяла принца за руку и поднесла ее почти к самым глазам. Камень был совсем маленьким; некогда Гонзага приказал вставить его в оправу с секретом, о котором, как ему казалось, он не рассказывал никому и никогда.

– Это кольцо не такое уж дорогое, – произнес он, стремясь несколько умерить восторги своей соседки. – Есть гораздо более ценные камни.

– Тогда подарите его мне, – промурлыкала Нивель, ластясь к принцу и искательно заглядывая ему в глаза.

Гонзага нахмурил брови.

– Мне жаль, что не могу выполнить вашу просьбу, – сказал он сухо, – но перстень этот связан неразрывными узами с моей судьбой и никому подарен быть не может.

– Я сохранила бы его на память о вас до конца дней, – разочарованно протянула Нивель, смирившись с поражением, – но раз он имеет для вас такое значение, я на него не посягну.

Хотя Филипп Мантуанский лишился богатства, он оставался знатным вельможей и сохранил свои привычки родовитого принца.

Сняв с пальца другой, гораздо более красивый перстень, он протянул кольцо алчной куртизанке со словами:

– Примите от меня в дар вот это. Для вас такой камень будет стоить дороже, чем для меня.

Восхищенная Нивель расцвела улыбкой, а на лицах прочих танцовщиц появилось завистливое выражение. Между тем близился час вечернего представления, и дамы с явной неохотой стали подниматься со своих мест, а вслед за ними встали и Кокардас с Паспуалем.

Гонзага кинул на стол горсть золотых монет и сказал, пресекая жестом возможные возражения:

– Позвольте мне! Ни женщинам, ни солдатам никогда не приходилось платить в моем присутствии. Прощайте, милые дамы, и вы, господа, большое спасибо за внимание, которое вы нам оказали. Возможно, мы еще долго будем вспоминать сегодняшнюю встречу.

– Мы остаемся здесь? – шепотом осведомился интендант, который собирался продолжить беседу с мастерами фехтования на улице.

– Сиди на месте, – ответил Гонзага.

Мадемуазель Дорбиньи не получила никакого подарка от Пейроля. Нивель также не добилась того, чего хотела, и с порога еще раз взглянула с сожалением на ускользающую добычу. Распрощавшись с танцовщицами, мастера двинулись в одну сторону, а веселые прелестницы в другую, так что в кабачке стало пустынно и тихо.

Гонзага повернулся к Лиане де Лонпре и с изумлением увидел, что та смертельно побледнела. Взгляды их встретились и скрестились, словно два клинка: во взоре баронессы читался тревожный вопрос; в глазах принца – подозрение и угроза. Пейроль смотрел на обоих, но ничего не мог понять в этом немом разговоре. Наконец мадам де Лонпре наклонилась к принцу и произнесла еле слышно:

– Мне нужно вам кое-что сказать наедине.

Гонзага, притворяясь удивленным, ответил так же тихо:

– Вы, наверное, ошиблись, мадам… Мне не знакомо ваше лицо.

Он ясно видел, что узнан, однако хотел получить подтверждение от самой Лианы. Она наклонилась к нему еще ближе и повторила:

– Филипп Мантуанский, я хочу видеть тебя наедине.

– Имя, которое вы назвали, еще раз доказывает, что вы ошиблись. Отчего вы решили, что я тот человек, которого вы будто бы узнали во мне?

– По этому кольцу, потому что второго такого нет, – сказала она, указывая на перстень с маленьким черным алмазом.

– Кроме меня, никто не должен знать секрет перстня… а я никому его не доверял!

– Ты ошибаешься, Филипп! Бывают мгновения страсти, когда человек рассказывает о себе все помимо собственной воли: некоторые об этом забывают, зато другие помнят! Это доказывает, что ты меня никогда не любил, тогда как я люблю тебя доныне!

Принц вздрогнул. Несколько минут назад он решил, что ему следует купить эту женщину, которая некогда была его любовницей. Он даже рассчитывал сохранить инкогнито, прибегнув к помощи Пейроля. Ему казалось, что эта легкомысленная пустышка пойдет на предательство с легким сердцем, но не станет вспоминать прошлое или предаваться угрызениям совести. Разве не купил он когда-то ее тело? Она отдалась ему с равнодушной непринужденностью, словно бы речь шла о вещах совершенно естественных. Неужели теперь она заслуживает иного отношения, и с ней нужно будет обращаться, как с верной союзницей, а не как с глупой вертихвосткой, свершающей грех по неведению?

Лиана ничего не смогла прочесть на внешне бесстрастном лице принца, а потому произнесла глухо и взволнованно:

– В оправе камня содержится капля яда… достаточно лишь смазать им губы человека, чтобы убить его. Это так?

Гонзага вспомнил, наконец, что действительно раскрыл секрет одному только живому существу в мире – и это была Лиана де Лонпре. Он ответил медленно и отчетливо:

– Это так!

В глазах маленькой баронессы вспыхнула страсть.

– Я принадлежу тебе! – прошептала она, задыхаясь от волнения. – И всегда тебе принадлежала! Даже если этот яд прольется на мои губы, я скажу: Филипп, я люблю тебя!

Принц поклонился, сочтя, что сцена несколько затянулась. Теперь он был вполне уверен в верности Лианы. Она отдавала ему не только душу, но и сердце в придачу. Впрочем, в чувствах ее он совершенно не нуждался: эту женщину можно было использовать как орудие мести; когда же она исполнит свое предназначение, от нее нужно будет избавиться. Так бросают в печь для переплавки сломанный клинок.

Возможно, маленькая баронесса и не преувеличивала, говоря, что яд предназначается для нее самой!

Он спросил торжественно:

– Ты готова подчиняться мне?

– До смертного часа!

– В таком случае следуй за мной, – произнес Гонзага, вставая с места и направляясь к дверям.

Они вышли из кабачка вместе, а за ними следовал Пейроль; в дороге Филипп Мантуанский незаметно снял с пальцев все перстни и опустил в карман, дав себе мысленно клятву никогда больше не носить их, ибо даже одного хватило, чтобы маска оказалась сорванной с его лица.