Кокардас и Паспуаль - Феваль Поль Анри - Страница 62

Если бы Филипп Орлеанский попросил сейчас друзей Гонзага откликнуться, ответом ему было бы недоуменное молчание. Но разве могло это остановить Филиппа Мантуанского, который был готов на все, дабы свершить свое последнее преступление? Разумеется, он не знал, что к церкви Сен-Маглуар направляются король и регент в сопровождении многочисленной свиты, – но не отступил бы, даже если бы его об этом уведомили. Он поставил на карту все – и намеревался доиграть свою партию до конца во что бы то ни стало.

Гонзага, случалось, доверял вести свои дела Пейролю, ибо в коварстве тот почти не уступал хозяину. Но это происходило только тогда, когда ситуация не внушала тревоги. В моменты же высшего напряжения и опасности – как сейчас – принц всегда брал бразды правления в свои руки и, разработав во всех деталях план действий, никому не уступал право на решающий удар. Так было во рву замка Кейлюс, так было при похищении Авроры, так было, наконец, и во время недавнего пожара на ярмарке Сен-Жермен.

Вот и сегодня он готовился заманить в ловушку своих врагов, не советуясь ни с кем. На столе перед ним лежали две коротенькие записки, в каждой из которых было всего по нескольку строк. Они были написаны рукой принца, но ни одну из них не украшала его печать, почерк на обеих был подделан – подделан настолько хорошо, что Гонзага улыбнулся самому себе злобной улыбкой, напоминающей волчий оскал. Эти жалкие клочки бумаги несли смерть по меньшей мере двоим людям. Свернув записки вчетверо, он сунул их в карман камзола.

Принц был с ног до головы одет в черное. Такой же зловещий мрак царил и в его душе. Весь день он ходил из угла в угол по своей комнате, лишь изредка присаживаясь к столу. Ненависть и жажда мести переполняли его сердце. Раскаивался ли он? Нет, для этого Гонзага был слишком горд. Впрочем, в преступлениях всегда бывает некая грань – если ее перейти, то назад уже нет дороги… и нужно идти все дальше, спускаться все ниже, ибо остановиться способен лишь тот, кто еще способен ощутить угрызения совести. Подобным слабостям принц был чужд, не давая поблажки и сообщникам, которых безжалостно третировал при малейшем признаке отступничества и вновь увлекал за собой на путь кровавых злодеяний.

В этом отношении один лишь Пейроль был вполне достоин своего господина: фактотум всегда смотрел в будущее и вспоминал о прошлом только для того, чтобы избежать ошибок, помешавших довести преступление до конца.

В этот день интендант часто заглядывал в комнату Филиппа Мантуанского, дабы рассказывать принцу о последних событиях.

Было два часа пополудни, когда костлявая фигура фактотума вновь выросла на пороге. Гонзага, погруженый в раздумья, не услышал его шагов. Но на столе перед принцем стояло серебряное зеркало, и в нем вдруг появилось лицо, искаженное гримасой ненависти. Пейроль смотрел в спину хозяина, улыбаясь отвратительной улыбкой, ибо уже предвкушал момент своего торжества: если Филипп Мантуанский падет от шпаги Лагардера, то все богатства, накопленные ценой преступлений, достанутся интенданту.

Гонзага увидел эту улыбку. В очередной раз ему пришлось убедиться, что хищников нельзя привязывать к себе – их можно только укрощать. Но раньше или позже зверь все равно покажет зубы. Принц понял, что отныне может рассчитывать только на самого себя. Он поднял голову, и на лице Пейроля тут же появилось привычное угодливое выражение. Фактотум сообщил, что в церкви Сен-Маглуар все уже готово к свадьбе, однако вокруг наблюдается какое-то непонятное оживление. Впрочем, причиной тому может быть популярность имени Лагардера. Целая туча нищих окружила кладбище, словно стая ворон.

По обычаю, в день свадьбы невеста раздавала милостыню, поэтому попрошайкам дозволялось толпиться вокруг церкви. Однако, если ожидалось большое стечение народа и храм Божий не мог вместить всех приглашенных, тогда портал оставляли открытым, дабы церемонию могли видеть оставшиеся на паперти, а нищих безжалостно разгоняли еще до прибытия свадебного кортежа. Лишь немногим – самым ловким или привилегированным – удавалось получить законную мзду. Еще труднее было им сохранить свою добычу, ибо неудачливые собратья прятались поблизости и по окончании торжества налетали на счастливцев, пуская в ход костыли и кулаки. Тогда зрители становились свидетелями чудесных превращений: недавние паралитики улепетывали с резвостью молодых пажей, а те, кто только притворялись кривыми, вдруг и впрямь лишались глаза после ловкого удара палкой.

Невозможно было узнать, кто предупредил всю эту свору о сегодняшнем венчании, но было похоже, что весь бывший Двор чудес собрался у церкви Сен-Маглуар.

Гонзага удовлетворенно улыбнулся при этом известии. На подобных каналий всегда можно было рассчитывать в грязном деле, и принц решил, что кого-нибудь из них непременно надо будет использовать.

В феврале темнеет быстро. Уже в четыре часа бледное зимнее солнце, выглянувшее ненадолго для того, чтобы воздать честь юному монарху, скрылось, оставив после себя тусклое серое небо, и вскоре над городом начали сгущаться сумерки.

Зато неф церкви Сен-Маглуар заблистал тысячами огней; блики их заплясали на витражах. Никогда еще старая церковь не выглядела столь великолепной: ее сверкающие окна походили на фейерверк, зажженный среди кладбища, медленно погружающегося во тьму.

Филипп Мантуанский с вызовом глянул на ярко освещенный портал с распахнутыми дверями, а затем опустил взор на черные надгробья.

– Светло и радостно в сердце Авроры и Анри де Лагардера, – сказал он, – а в моем сердце темная ночь! Кто одолеет: мрак или свет? Время идти, господа!

Один за другим сообщники принца проскользнули в тупик и затаились на кладбище среди могил в тени кипарисов и в самых потаенных углах. Замыкал шествие Пейроль.

Гонзага вышел из особняка немного погодя, закрыл дверь и положил ключи в карман. Затем он направился к одному из нищих – молодому человеку с физиономией висельника, который довольно ловко изображал из себя хромого.

Разговор длился около четверти часа, и в завершение его Гонзага вложил в руку оборванца монету: это был последний луидор Филиппа Мантуанского, и теперь попрошайка был богаче принца. Вместе с золотым нищий получил две записки и стал поспешно протискиваться поближе к порталу, ибо как раз в это мгновение показалась рота гвардейцев, призванная охранять порядок во время свадебной церемонии.

Гонзага же исчез в глубине кладбища. Вскоре он уже стоял у могилы Филиппа Неверского, убитого им во рву замка Кейлюс.

VI

СВАДЕБНЫЙ КОРТЕЖ

Расставшись с регентом утром того же дня, Лагардер с Шаверни устремились из Тюильри в Неверский дворец.

Оба друга не обменялись еще ни единым словом, ибо были не в силах выразить переполнявшее их счастье.

Между тем Аврора встретила новую зарю с ощущением, что более не может выносить мучительную неопределенность своего существования. Ведь она уже не была той девочкой с улицы дю Шантр, которую мэтр Буи оберегал, не посвящая в свои опасения и тревоги. Теперь она знала, какая угроза нависла над ее возлюбленным, сколь безжалостны и коварны его враги, как велика их ненависть и злоба! Они были способны на любое преступление, и потому Аврора трепетала от страха каждый раз, когда Лагардер отлучался из дома.

Лишь одно утешение оставалось у нее – милые птицы, горлицы, которых сберегла госпожа Франсуаза, пока сама Аврора проливала горькие слезы в Пенья-дель-Сид, будучи пленницей Гонзага.

Она подошла к клетке, где ворковали нежные парочки, и поглядела на них с глубокой грустью.

Анри, вернувшись из Тюильри, застал ее склоненной над страницами дневника и нагнулся над ним, чтобы прочесть последнюю запись. Авроре совершенно не было свойственно кокетство молодых девиц, доверяющих свои чувства бумаге и ревниво оберегающих свои тайны от постороннего глаза. Лишь для него одного заполняла она страницы вздохами, стонами и ликующими возгласами. Естественно, ему было позволено взглянуть; правда, она не закончила начатую фразу и, подняв свою головку, подставила возлюбленному лоб.