Игра на вылет [= Секретная операция] - Ильин Андрей - Страница 44

Технолог замер на полумысли. Замер и съежился от нехороших предчувствий.

Он понял, что в этой комнате было не так. Он понял, что ему так активно не нравится.

Ему не нравится телевизионный репертуар! Ему не нравятся передачи, которые транслирует ящик! В стране, где умер Президент, должны звучать совсем другие мелодии. Даже если к власти пришли новые люди, все равно они должны соблюсти нормы приличия. Над гробом с покойником бравурные марши не играют!

Технолог переключил программы. Все, от первой до последней. Никаких изменений. Он переключил еще раз. И застыл. Он увидел на экране… Президента! Живого! Говорящего какой-то текст.

Что ж они делают! И как они это делают? Как они умудряются, вот уже в течение почти пятнадцати часов, скрывать правду о гибели главы государства?! И чего они этим добиваются?

Хотя это понятней всего. Они блокируют реакции на местах. Непрограммированные реакции не участвовавших в заговоре армейских гарнизонов и подразделений милиции и Безопасности. Они выгадывают время, торгуются или втихую убирают строптивых приверженцев ныне существующей власти, освобождая их кресла для своих ставленников. Тихо, без саморекламы и без ненужных потерь, они прибирают к рукам рычаги власти. Когда на местах спохватятся, когда узнают правду, будет уже поздно. Им останется только подчиниться, сожалея о том, что не удалось первыми продемонстрировать приверженноеть новой власти.

Точно так же нетрудно ответить на вопрос — как. Проще простого! Из тысяч метров записей выступлений! Президента, хранящихся в архиве телевидения, можно смонтировать не одну, а сотню новых, транслируемых! «живьем» выступлений. Да, страна, сама того не зная, месяц может внимать своему вождю, не догадываясь, что он давным-давно покойник. Потом, когда все устроится, народу сообщат, что их Президент скоропостижно скончался от внезапного сердечного приступа.

Судя по всему, заговорщики исповедуют тактику мягкого переворота, так сказать, вынужденной преемственности власти, а в этом случае даже малый намек на неконституционные методы для них смертельно опасен.

Из всего этого следует, что лично ему, Технологу, в этой стране не жить, даже трижды изменив имя, внешний облик и пол. Он был участником и главной фигурой в покушении, которого не было! Он стал суперсвидетелем! Такой диагноз с жизнью несовместим.

Отсюда необходимо немедленно преодолеть границу, для чего…

Технолог так и не успел до конца додумать свою мысль. Он так и умер в лихорадочных раздумьях о собственном спасении — перед включенным телевизором и раскрытыми пачками банкнот, из взрезанной полиэтиленовой оболочки которых медленно вытекал смертельно опасный даже в малых дозах яд. Технолог умер.

Глава двадцатая

Я попался по-глупому. Так, на просроченном на один день проездном билете попадается профессиональный медвежатник, до того безнаказанно вскрывший три десятка банковских сейфов.

Меня взяли на выходе из канализационного колодца. — Это он, он, — что есть мочи орала благообразная бабулька, тыча в меня сухим крючковатым пальцем. — Я специально за ним вот из этого окошка смотрела! Он мне сразу не понравился.

Ox уж эти всевидящие и всеслышащие, подслеповато-глуховатые старушки! Сколько агентов по их вине сгорело до угольков! Сдается мне, что поболе, чем могут похвастать некоторые контрразведки со всем их сверхмощным аппаратом агентурной и электронной слежки.

— Бабуля, что вы такое говорите? Я же только крышку поправлял, чтобы ваш же внучок вниз не свалился. А вы в крик. Что может подумать наша доблестная милиция?

— Никакая я тебе не бабуля. А за тобой смотрела, еще когда ты туда спускался! И милиционеров я позвала. Уж они разберутся, зачем ты туда лазил.

Бежать было поздно. Бабушка действительно согнала к канализационному люку чуть не роту ОМОНа. Красноречивая, видно, старушка.

Омоновцы сграбастали меня, заломили чуть не до шеи руки и, учитывая серьезность подозрений — взрыв-то уже прозвучал, — передали Безопасности. Эти действовали профессионально. К этим я претензий предъявить не могу. Очухаться, выспаться, отдохнуть, собраться с мыслями не дали. Сразу потащили на допрос.

— Что вы делали в канализационном колодце?

— Да ничего я не делал. Не был я там.

— Частицы почвы на подошвах вашей обуви идентичны с канализационным грунтом.

— Ну не то чтобы совсем не был. Спустился на секундочку. Там пацан мячик уронил. Я достал. Разве это «был»?

— Куда делся мальчик? Где мяч? Ну просто мертвой хваткой вцепились. В два голоса загоняют. Дуэтом.

— Тогда всю правду скажу. До того врал, потому что стыдно было. Теперь скажу. Было. Лазил я в колодец. За кольцом. Золотое кольцо с изумрудом. Жена, раззява, мылась, кольцо сняла и на раковину положила. Я стал бриться и смахнул. Прямо в слив. У нас отстойного колена нет, оно сразу в канализацию и проскользнуло. А кольцо тещино. Любимое. Она за него три таких башки, как моя, на сторону свернет не задумываясь. Жена в скандал. Я в дерьмо руками. Без кольца мне ходу обратно нет. Без кольца мне зарез. Хоть всю канализацию через сито просеивай…

— фамилия, имя жены, тещи?

— Вы их приглашать будете?

— Обязательно.

— Тогда не скажу. Тогда лучше в каземат. Мало что кольцо, еще и милиция. Нет, лучше я у вас отсижусь. С годик. У вас спокойней…

— Адрес квартиры, где вы уронили в слив кольцо? Железобетонные ребята. Ну просто без нервов! Как ни валяй я ваньку, как ни изгаляйся — голоса не прибавят, пальчиком не погрозят. А как было бы хорошо: разобиделись, прикрикнули, кулачком с досады по столу, да по лицу постучали для острастки, я бы упал неудачно, сознание потерял и отправился прямиком в больничку для поправки здоровья. А это когда оно еще поправится. Я десять раз успел бы с той больнички утечь. Нет, милиция в этом смысле лучше. Те вначале бьют, а потом спрашивают. Или просто бьют и даже ни о чем не спрашивают. Милиция спецу в облегчение. А эти вежливые, как парикмахеры.

— Повторяю вопрос. Адрес квартиры… Ну достали!

— Ну нет у меня квартиры. И адреса. И жены. И тещи тоже. И кольца ейного. Ничего у меня нет. Сирота я. Как мячик, круглый. И в колодец я не лазил. И как там оказался — убей не помню. Упал, наверное. Пьяный был в дым. Иначе зачем бы меня туда потащило? Слышь, начальник, не виновен я. Отпусти меня, Христом Богом прошу, — заканючил, заныл, заскулил я, размазывая по Щекам натуральные, вперемежку с соплями слезы. Может, они хотя бы брезгливые?

— Медицинские исследования не выявили в вашей крови следов присутствия алкоголя. То есть в ближайшие три дня вы спиртных напитков не употребляли.

— А я спиртные и не употреблял. У меня на них денег нету. Я ацетон употреблял. На нюх. Полбутылки. Потому, наверное, так и развезло. Я же без закуски нюхал. Вот и не совладал. Иначе зачем бы я в канализацию полез. Чего я там не видел?

— Признаков наркотического опьянения также не обнаружено.

— Так я ж говорю — полбутылки было. Всего.

— Но свидетельница утверждает, что вы спускались в колодец и выходили из него в совершенно нормальном состоянии.

— Послушайте, ну зачем бы я в нормальном состоянии полез в дерьмо? С ацетона, понятно. Ну нюхнул лишнего, решил просвежиться. Упал в колодец. Ну даже если упал, какой в том криминал? В чем вы меня обвиняете? В том, что я…

— Вы подозреваетесь в организации взрыва на пересечении улиц Рабочая и Парковая…

Я прямо чуть со стула не упал. И упал бы, если бы не был к нему наручниками пристегнут.

— Что? Я? Я?! Что вы такое говорите? За каким хреном мне сдалось взрывать это пересечение? Да я за всю свою жизнь ничего, кроме новогодних хлопушек, не взрывал. Я громких звуков боюсь. Я от громких звуков описиваюсь. Я даже в армии не служил по причине оружейной непереносимости. Нет, граждане начальники, шейте мне что угодно — бродяжничество, кражу, хоть даже изнасилование со взломом, но только не взрыв. Кто-то нахулиганил, а вы на меня списываете? Больше не на кого? Больше дураков не отыскалось? Нет, от взрыва я отказываюсь. Мамой своей клянусь. И вашей мамой обоих. Не было взрыва. И не могло быть. Я пьян был. Я лыка не вязал. Я гранату в глаза не видел. Меня от запаха пороха рвет…