Женщины в его жизни - Брэдфорд Барбара Тейлор - Страница 76

76

ЧАСТЬ 4

АНАСТАСИЯ

ПАРИЖ, 1959

Возлюбленный мой начал говорить мне: встань,

возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал;

цветы показались на земле; время пения настало,

и голос горлицы слышен в стране нашей.

Песнь песней Соломона, 2; 10, 11, 12

38

Поднимаясь по широкой лестнице, она слышала голос девушки. Голос этот плыл сверху ей навстречу, струясь в теплом июльском воздухе, легкий, лиричный, исполненный музыкальности голос, особенно пленительный еще и потому, что он был такой естественный, лишенный всякого кокетства.

Идеальный голос для сцены или экрана, подумалось Марго Деревенко, но, слава Богу, амбиции девочки в этом направлении не простирались. А если даже и было бы так, ее отец никогда не разрешил бы дочери стать актрисой. Он слишком хорошо знаком с этим жестоким и призрачным миром, чтобы рисковать своей дочерью, позволив ей окунуться в него. У площадки второго этажа она задержалась, чтобы послушать еще; одной рукой она взялась за полированные дубовые перила, в другой была маленькая корзинка со свежесрезанными белыми цветами из сада. Теперь слова девушки были слышны ясней и отчетливей, и Марго догадалась, что та разговаривает с портнихой.

– Вот, Мари, я и говорю этому оборванцу: «Пойдем со мной, бродяжка, я знаю, ты голоден. Приглашаю тебя вон в то кафе позавтракать».

Мари охнула.

– И что же, мадемуазель, пошел он с вами в кафе? – с недоверием поинтересовалась она.

– Да конечно же нет, Мари! Посмотрел на меня так, будто я пригласила его на похороны. На его собственные. Тогда я говорю ему: «Хорошо, если вы не желаете позавтракать со мной в кафе, тогда пойдемте домой к моим родителям. Наш повар Маруба приготовит вам великолепный завтрак, все, что только ни пожелаете». И вы можете себе представить, Мари, что произошло дальше?

– Нет, мадемуазель, не могу.

– Он отказался.

– Это он правильно сделал, – помедлив, сказала Мари сухо. – Не думаю, чтобы ваши родители были слишком рады, если бы вы превратили их прекрасный дом в приют для бродяг.

– Да уж конечно! Рады бы мы не были, – прошептала Марго слушая.

Некоторое время было тихо, затем портниха произнесла весьма озадаченно:

– Не понимаю, мадемуазель Анастасия, зачем вам с первого же раза надо было предлагать этому оборванцу завтрак?

– Это же так ясно, Мари, потому что он голоден!

– Но это же его забота. И вообще, все эти бродяги с Сены – наглые негодяи.

– Как вы можете так говорить! Не их вина, что они попали в тяжелое положение и дошли до такой жизни. Я всегда разговариваю с ними, беседую, и, поверьте, Мари, эти бездомные, что живут под мостом, ничуть не в восторге от своей жизни, ночуя в любую погоду без крыши над головой, без средств к существованию, роясь в отбросах в поисках пищи.

– Они сами виноваты в своих бедах.

– Я так не думаю и стараюсь помочь им.

Поскольку Мари не отреагировала на последнюю фразу, девушка продолжала с жаром:

– Мне удалось помочь одной женщине-бродяжке. Теперь она сама заботится о своем благополучии.

– Да уж конечно, – весьма скептически отреагировала Мари.

– Ну правда же, я в самом деле помогла ей. Я убедила ее расстаться с бутылкой, что она и сделала, и теперь у нее есть работа, и где-то она ютится.

– Понятно. А скажите мне, мадемуазель, ваши родители знают о ваших заботах об участи этих оборванцев на Сене и о том, что вы с ними знаетесь?

– Разумеется, и они одобряют.

«Мы одобряем? – удивилась Марго. – Интересно, с каких это пор?» Она быстро поднялась по широкой деревянной лестнице и оказалась в просторной гостиной, где главным украшением интерьера была бронзовая балеринка Дега, а на стене справа висели «Голубые танцовщицы» работы того же художника. Дега и Моне – любимые живописцы ее мужа – были хорошо представлены в их домашней коллекции.

Огромные двойные двери, ведущие в малый салон, были распахнуты. Марго секунду помедлила перед тем, как войти, заглянула в комнату и застыла от удивления и восторга.

Ее восемнадцатилетняя дочь стояла посреди комнаты, медленно поворачиваясь, расставив руки в стороны, а Мари старалась и хлопотала вокруг, завершая подгонку вечернего туалета, сшитого ею накануне. Платье – нечто эфемерное из шифона нежно-голубых и бледных тонов – колыхалось и струилось вокруг стана девушки, подобно клочьям морского тумана. Если платье можно было счесть шедевром, то Анастасия была само совершенство.

Утреннее солнышко сквозь высокие окна заливало комнату, девушка купалась в потоках света. Ее белокурые волосы ниспадали до тоненькой талии и, казалось, были пронизаны лучами солнца. Прелестное личико с чуть выдававшимися скулами напоминало по форме сердечко, кожа светилась, как полированная слоновая кость. Широко расставленные глаза в опушке тяжелых ресниц были изумительного дымчато-синего цвета. При среднем росте у девушки были длинные изящные ноги и руки. Линия рук угадывалась под невесомой тканью расширенных книзу рукавов, ниспадавших с великолепных плечей, а кромка подола в движении приоткрывала прекрасной формы щиколотки и очаровательные ножки.

Она так красива, что кажется нереальной, подумала Марго. Впрочем, она никогда и не казалась реальной, даже будучи ребенком. Утонченная сверх всякой меры и чересчур добра и деликатна, чтобы думать о себе. Идеалистка и мечтательница. Что я буду с ней делать? Слишком уж она непрактична и доверчива для этого жестокого мира, в котором нам выпало сегодня жить. Вздохнув, Марго вплыла в комнату.

– Вот ты где! – воскликнула она, улыбаясь дочери.

– Мамочка! Правда ведь восхитительно? – Анастасия слегка приподняла подол, сделала небольшой пируэт и, вопрошая, посмотрела на мать.

Марго одобрительно кивнула и обернулась к портнихе:

– Доброе утро, Мари. Я вижу, вы сотворили свой очередной шедевр.

– Bonjour, madame.[15] Его сотворила не я, а вы, – ответила Мари, со значением глядя на Анастасию. Тем не менее комплимент был ей приятен, и она улыбнулась мадам Деревенко.

– Боюсь, не смогу все похвалы в адрес платья принять на свой счет, – сказала Марго с усмешкой. – Полагаю, создание этого чуда произошло не без участия ее отца.

Анастасия рассмеялась вместе с матерью. Смех ее был легкий, мелодичный, такой же, как ее голос – звонкий, словно колокольчик.

– Платье и впрямь чудесное, не так ли? Мари действительно превзошла саму себя. Merci beaucoup,[16] Мари, – сказала она и присела в реверансе.

Лицо портнихи расцвело от счастья. Ничто не доставляло ей большей радости, чем похвалы заказчиц, в особенности если ими были ее любимицы – женщины семьи Деревенко. За долгие годы она сшила для них множество нарядов, хотя с недавних пор они предназначались главным образом для Анастасии. Мадам обожала Haute Couture,[17] как никто в эти дни. Но истинным наслаждением было шить для этой девочки, чье изящество, великолепная осанка и редкостная красота придавали туалетам дополнительную прелесть.

Марго, думая о чем-то, разглядывала дочь и вдруг воскликнула:

– Опалы! Вот оно! К новому платью ты должна надеть мои опалы. Они прекрасно подойдут к синим и серым тонам.

– О, спасибо тебе, мамочка! Чудесно, что дашь их мне поносить.

– Ты будешь потрясающе выглядеть и станешь королевой бала. О тебе все будут говорить.

– Едва ли, лидировать будет Иветта, да ей и положено. Это ведь ее день, – возразила Анастасия.

Марго лишь улыбнулась и обвела взглядом комнату. Соланж – горничная – расставила вазочки с водой на всевозможные столики. Марго подходила к каждой, брала из корзинки цветы, ставила их в маленькие цилиндры и горшочки, а затем отходила на шаг назад и, склонив набок светлую голову, оценивала букеты критическим взглядом.

вернуться

15

Здравствуйте, мадам (фр.).

вернуться

16

Спасибо (фр.).

вернуться

17

Высокая мода (фр.).