Космический госпиталь (сборник) - Балаж Арпад - Страница 71

О’Мара удовольствия не получал; ему казалось, что его тело — толстая, рыхлая губка, насквозь пропитанная усталостью. После каждой очередной кормежки он валился на диванчик и тупо погружался в беспамятство. После каждого очередного опрыскивания он тешил себя надеждой, что на сей раз он вымотался так основательно, что, наверно, уже не услышит, когда проклятое чудовище завопит снова. Но всякий раз хриплый пронзительный звук внезапно вырывал его из полудремы и, шатаясь как пьяный, он принимался механически повторять процедуру, которая на короткое время прерывала этот чудовищный сводящий с ума рев.

Проведя подобным образом около тридцати часов, О’Мара понял, что больше ему не выдержать. Заберут ли младенца через два дня или через два месяца — для О’Мары все едино: он свихнется раньше. Если, конечно, еще до этого, в минуту слабости, не выбросится наружу без скафандра. Он знал, что Пеллинг никогда бы не позволил подвергнуть его такого рода истязаниям, но ведь Пеллинг был несведущ во всем, что касалось форм жизни класса ФРОБ. А Какстон, ненамного более сведущий, был человеком простым и простодушным, которому такие грубые шутки доставляли удовольствие, особенно если он считал, что жертва заслуживает того, что получает.

А вдруг начальник участка хитрее, чем кажется? Что если он отлично знает, на какую пытку обрек человека, поручив ему заботиться о худларианском младенце? Он яростно затряс головой, тщетно пытаясь стряхнуть усталость, которая затуманивала сознание.

Какстону это даром не пройдет.

О’Мара знал, что он здесь самый выносливый и что запас сил у него изрядный. Он упрямо вдалбливал себе, что вся эта усталость и нервные срывы существуют только в его воображении и что пара—другая суток без сна — сущая безделица для его могучего организма даже после той встряски, которую он получил во время аварии. Да и вообще, хуже уж некуда, так что положение вот-вот начнет улучшаться. Он им еще покажет! Какстону не удастся сделать его психом или хотя бы заставить взмолиться о помощи.

До недавнего времени он сетовал, что не нашел работы, которая бы потребовала от него всего того, что он мог дать. Теперь ему понадобится вся его выносливость и сообразительность. Ему поручен младенец, и он будет заботиться о нем независимо от того, пробудет этот младенец здесь два дня или два месяца. Более того, он сделает так, чтобы этого малыша поставили ему в заслугу, когда за ним явятся опекуны…

Проведя пятьдесят семь часов без сна, из них сорок восемь в компании малолетнего ФРОБа, О’Мара не находил ничего странного в этих аналогичных и несколько сентиментальных мечтаниях.

И вдруг этот распорядок, который О’Мара уже научился воспринимать как должное, дал трещину. После очередного рева ФРОБ, как обычно, был накормлен — и тем не менее отказался замолчать.

Прежде всего О’Мара ощутил недоумение и возмутился: такой поступок был против всяких правил. Обычно младенцы кричат, их кормят, и они перестают кричать — по крайней мере на некоторое время. ФРОБ же вел себя настолько непорядочно, что О’Мара был шокирован.

То был какой-то безумный, с многочисленными вариациями рев. Протяжные, нестройные шквалы воплей налетали на О’Мару. Временами высота и громкость звука изменялись самым диким, беспорядочным образом, потом рев переходил в скрежещущее дребезжание, словно голосовые связки младенца были забиты толченым стеклом. Время от времени наступали паузы от двух секунд до полминуты, и тогда О’Мара съеживался в ожидании очередного шквала. Он держался сколько мог — минут десять, не больше, — потом, в который уж раз, стащил с диванчика свое налитое свинцовой тяжестью тело.

— Какого дьявола ты орешь? — закричал он, перекрывая рев младенца. ФРОБ был с ног до головы покрыт питательной смесью, так что он не мог быть голодным.

Как только младенец узрел О’Мару, он завопил громче и требовательней. Расположенный на спине младенца похожий на кузнечные мехи мускульный клапан, который ФРОБы использовали только для подачи звуковых сигналов, с невообразимой быстротой вздувался и опадал. О’Мара зажал уши — что никак не помогло — и пронзительно завопил:

— Заткнись!

Он прекрасно понимал, что недавно осиротевший худларианчик, по-видимому, все еще растерян и напуган, что одна лишь кормежка не может полностью удовлетворить всех его эмоциональных потребностей, — и потому ощущал глубокую жалость к несчастному существу. Но это чувство было в полном разладе с болью, усталостью и чудовищными шквалами звуков, терзавшими его тело.

— Заткнись! ЗАТКНИСЬ!!! — завопил О’Мара и набросился на младенца, пиная его ногами и молотя кулаками.

И — о чудо! — после десяти минут такого избиения худларианчик вдруг перестал вопить.

Когда О’Мара снова рухнул в кресло, его все еще трясло. Эти десять минут им владел слепой звериный гнев. И теперь полнейшая бессмысленность совершенного вызывала у него ужас и отвращение.

Незачем было уговаривать себя, что худларианчик, дескать, существо толстокожее и, может быть, даже не почувствовал взбучки; ведь малыш все-таки перестал кричать — значит, так или иначе, его проняло. Худлариане — существа крепкие и выносливые, но этот ведь был лишь младенцем, а у человеческих младенцев, например, есть ранимое место — темечко…

Когда измученное тело О’Мары уже погружалось в сон, его последняя связная мысль была о том, что он, наверно, самый последний мерзавец из всех, каких видывал свет.

Шестнадцать часов спустя он проснулся. То был медленный, естественный процесс пробуждения, который плавно вынес его из пучины беспамятства. Едва он успел удивиться, что обязан своим пробуждением не малышу, как тут же снова погрузился в сон. Следующий раз он проснулся уже через пять часов, и это пробуждение было вызвано появлением Уоринга.

— Доктор П-п-пелинг просил передать эту штуку, — сказал он, швыряя О’Маре маленькую книжонку. — Это я не для тебя делаю, п-п-понял, — просто он сказал, что это нужно для малыша. К-к-как он тут?

— Спит, — ответил О’Мара.

Уоринг облизнул губы:

— Я… должен проверить. Ка-ка-какстон так сказал.