Сестры - Бут Пат - Страница 112

Билли сел и раскрыл купленный журнал. Не исключено, что идея прийти сюда была не лучшей. С другой стороны, уже половина пятого, а он умышленно пропустил ленч и обед. Заказав арманьяк «Круа де Сал» 1918 года (по пятьдесят долларов порция), он невидящим взором уставился в страницы «Артфорума», дожидаясь выпивки.

– Желаю удачи по вторникам, – сказал официант, ставя перед ним бокал.

Билли отрешенно посмотрел на него. Нет, идея была неважной. Еще раз он прокрутил ее в голове, выискивая новые ракурсы, отыскивая лазейку в окружающей со всех сторон клетке. Он взял бокал. Густой, цвета карамели, спирт обжег горло, перехватил дыхание, как и полагалось, и на какой-то миг отвлек его мысли.

Прошло около недели, как ему позвонил Ивэн, и за это время возможности выбора вариантов резко сузились. Сначала были одни лишь факты. Голые, неприятные, неутешительные. Джули Беннет намеревалась покончить с ним, и для этого она располагала орудиями и боеприпасами. Попутно, по воле случая, она также топила и Ивэна Кестлера. Ивэн сообщил ему об этом как о состоявшемся факте. Напрасно Билли пытался найти выход из сложившегося положения.

– Разве ты не можешь выкупить картины, Ивэн?

– У меня нет такой суммы.

– Неужели ты не можешь занять?

– Нет.

– То есть нет никакой возможности исправить положение?

– Похоже на то.

Но даже тогда, каким-то внутренним чувством, Билли уловил, что Ивэн Кестлер сам стоит перед выбором. Голос его звучал взволнованно и тревожно, но он не казался подавленным.

– Что стало с деньгами, которые ты получил от нее? Нельзя использовать их для выкупа картин?

– Я их истратил, Билли. Я мог бы их вернуть, но потребуется много времени, а его нет.

– А как насчет моей доли? Ты можешь взять ее.

– Невозможно, Билли. По условиям контракта я должен тебе половину годового дохода. Я не могу воспользоваться ими до того срока. Это катастрофа, такие-то вот дела.

Он был почти доволен. Затем Ивэн повесил трубку, и Билли мучился в течение четырех дней.

Билли пытался дозвониться до Ивэна, но Кестлер был недоступен, словно руководитель студии для дешевого новичка, который домогался его в поисках отеческой заботы. Как зомби, бродил Билли по студии, по пляжу, по темным улицам Вениса. Едва начавшаяся жизнь подходила к концу. Космический полет к звездам, судя по всему, обернулся дешевой экскурсионной поездкой и теперь предстояло вернуться на прежнюю станцию. В городе, где привыкли к быстрым взлетам, он мог попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самая недолговечная звезда.

Саднящая боль съедала изнутри. Без возможности рисовать, без признания гениальности не было никакого движения, никакого прогресса, только разруха и упадок. В состоянии отчаяния и ярости он подумывал о том, чтобы покончить с собой или убить Джули Беннет. Но что он этим достигнет, за исключением пустой мести, за которой не последует ничего? Какой бы путь ни избрать – мечта его меркла, а слава тускнела. Он цеплялся за надежду, что Ивэн Кестлер сможет найти способ, как спастись им обоим. Но звонки Билли оставались без ответа, ежедневно в газетных колонках он читал свою безрадостную судьбу. Распродажа приближалась, он был охвачен паникой, как никогда прежде.

Но теперь все изменилось. Он отчетливо помнил беседу, состоявшуюся утром.

– Билли? Ивэн.

Голос звучал просительно, жалостно и возбужденно.

– Извини, не мог связаться, пришлось здорово помотаться, утешительных новостей нет.

Сердце Билли почти остановилось.

– Послушай, думаю, мне удалось найти способ собрать достаточную сумму денег, но придется идти на риск полного разорения в зале аукциона, чтобы поддержать цену.

– О Боже, Ивэн, замечательно.

– Но это было нелегко. Я заложил все, что имею, буквально все. Я рискую абсолютно всем, своим будущим, стараясь спасти тебя, Билли.

В голосе Билли что-то надломилось, когда он заговорил вновь:

– Ивэн, если ты пойдешь на это ради меня, я никогда не забуду. Никогда. Назови свою цену. Я имею в виду… я так благодарен…

– Да, есть кое-что, что я хотел бы получить от тебя взамен, Билли.

Билли ничего не сказал. Шестое чувство шептало ему, что момент наступает.

– Я хочу, чтобы ты приехал в Нью-Йорк, прямо сейчас, сегодня, хочу, чтобы ты переехал ко мне. Ты и я. Вместе. Только вдвоем.

Смысл слов Ивэна был совершенно очевиден. Пауза затянулась.

– Или ты не станешь помогать мне, – наконец выдавил из себя Билли.

– Или я не стану помогать.

– Ты же знаешь, я не гей.

– Это не мои, а твои трудности.

– Могу я некоторое время подумать?

– До шести часов – время Западного побережья.

Билли взял арманьяк и залпом выпил. Он заказал еще одну порцию. Полчаса прошло. Пять часов.

Он посмотрел по сторонам, словно в поисках поддержки. Отменно хороший вкус окружавшего его декора, казалось, насмехался над ним, сочетание серого с белым – цвет сиюминутного творения на стенах. Фрэнк Стелла. Чак Арнольди. Эд Мозес. Так ему и надо, нужно было бы держаться подальше от кафе, посещаемого художниками. Что же делать? Оставался час.

Ясно было одно. Предложение Ивэна не оставляло выбора, только все или ничего. Никакой торговли. Его тело в обмен на его искусство и всемирное признание. Наверняка подобная сделка была не первой и, конечно же, не будет последней. Но мозг его отказывался работать всякий раз, когда он пытался об этом думать.

Бренди начал действовать, успокаивая, притупляя очертания. Билли взял большой бокал и выплеснул густую жидкость, глядя, как она прилипает к стене, вдыхая ее дурманящий аромат. Он поднялся. Бросил несколько банкнот на стол. Пять тридцать. Чтобы дойти обратно до студии, потребуется десять минут. Может быть, немного больше.

Без пяти шесть; огромные картины взирали на него, посмеиваясь над его дилеммой. «Мы только цвет и краски, холсты и формы, но ты наделил нас силой, которой невозможно противостоять», – казалось, шептали они.

Билли бродил между картин в мягком свете раннего вечера. Они всегда будут выглядеть такими, но станут другими. Их значимость необратимо изменится оттого, что он сделает или не сделает сейчас. Его телефонный звонок может обратить их в прах или придать им новую жизнь. А пока они пребывают в неопределенности – между адом и раем, куда их загнала ненависть женщины, – ожидая либо спасения, либо осуждения.