Единственная наследница - Модиньяни Ева - Страница 67

– Скажешь тоже, – протянул Амброджино, который все же слегка побледнел. – Там постоянно живут Романо и Аузония, которые ухаживают за домом, но никогда ничего не видели.

– Глас народа – глас божий, – заявила, поджав губы, Чеккина. И на всякий случай перекрестилась еще разочек.

– Ну что ж, пора и в постель, – сказала Мария, поднимаясь, чтобы скрыть какое-то смутное беспокойство, которое вызвала у нее эта история. – А то завтра опять появятся в доме эти варвары, в шесть утра нужно быть уже на ногах. – Варварами они называли рабочих и каменщиков, которые перевернули дом вверх дном.

Чезаре приехал в Караваджо на своем старом «Тополино». Он был привязан к этой машине и предпочитал ее «Роллс-Ройсу», «Изотта-Фраскини» и «Ланче», стоящим у него в гараже. Багажник машины был набит луковицами.

– Это для нас? – спросил садовник. Чезаре утвердительно кивнул головой.

– Луковицы нарциссов, – сообщил он, помогая выгружать их.

– Луковицы чего? – удивился слуга, который никогда не замечал у своего хозяина интереса к цветам, а тем более к нарциссам.

– Луковицы нарциссов, – повторил недовольно Чезаре. – Я что, по-турецки говорю?

– Нет-нет, – с готовностью ответил садовник, – просто я не сразу расслышал.

– У них красивый цвет, – начал объяснять ему Чезаре, – они душистые и долго стоят. Посади их здесь, и там, и вон там, – приказал он, показывая рукой. – Посади их повсюду, кроме двора, вплоть до ограды фруктового сада. Я хочу цветник, хочу целый луг из нарциссов. Как ты думаешь, этих хватит?

– Если этих не хватит, я возьму еще, – покорно согласился садовник, который с ужасом слушал цветочный проект хозяина, продолжая выгружать луковицы.

В тот вечер телефон виллы «Силенциоза», обычно немой как рыба, вдруг зазвонил. Чезаре застыл с ложкой супа в руке, подозрительно глядя на аппарат, стоявший на буфете в столовой.

– Алло! – гаркнул он, взяв трубку.

– Это Мария.

Ее теплый мягкий голос, однако, вызвал у него раздражение.

– Ну что это еще за новости по телефону?

– Я хотела сообщить вам, что ремонт закончен, – сказала она скорее весело, чем почтительно. – Вы можете вернуться домой. Завтра воскресенье – я, как обычно, ухожу навестить мать и сына.

– И ты звонишь мне во время обеда, чтобы сообщить мне, что завтра воскресенье?

– Я побеспокоила вас, – радостно продолжала она, – чтобы сказать, что завтра меня не будет и я не увижу, к сожалению, вашего лица, когда вы переступите порог своего дома. Здесь все преобразилось. Осталось лишь натереть пол в вашем кабинете.

– Ну, хорошо… Ладно, посмотрим… – Чезаре пробубнил еще несколько невразумительных слов.

– Сначала посмотрите, – посоветовала ему смеющимся голосом Мария. – Добрый ночи, синьор Чезаре.

Эта самонадеянная девчонка опять опередила его, в который уже раз оставляя с носом. Он бросил трубку и вернулся за стол. Аузония по-матерински увещевала его еще немножко поесть, но кусок уже не шел ему в горло.

– Это черт знает что, – пробормотал он, отодвигая тарелку. Сначала она выжила его из дому, а потом нахально беспокоит в Караваджо, чтобы сообщить, и с таким видом, словно смеется над ним, что он может вернуться в свой собственный дом. Завтра, видите ли, он может вернуться. «А почему завтра? – подумал он. – Почему не сегодня?..» Это было иррационально, неразумно, ну а все, что он делал в последнее время, разве можно назвать разумным? Покупать в его возрасте, в его положении тюльпаны охапками, возить луковицы в багажнике, чтобы разбить здесь целый луг из нарциссов?..

«А ведь я это сделал ради нее», – признался он себе наконец. Но разве она когда-нибудь появится здесь, в Караваджо? Это было его убежище, его приют, здесь было его еще не забытое прошлое. А она кто ему?.. Может, она даже задержится у него в доме. Она молода, привлекательна, не сегодня-завтра встретит кого-нибудь или вернется опять к своему мужу. А он? Что происходит с ним?.. Оставался ли он прежним великим Чезаре Больдрани? Да, но что-то происходило в его душе.

– Аузония, – приказал он. – Вели Романо открыть гараж. Я еду в Милан.

– Ночью? На автомобиле? – всполошилась Аузония. – О господи! Столько километров в темноте.

Но Чезаре уже не слушал ее – приняв решение, он не имел привычки менять его.

Через три четверти часа сонному швейцару пришлось вылезти из постели, чтобы в наспех застегнутой ливрее выйти и открыть ему. Мария, уже предупрежденная слугами, ждала его у двери.

– Добрый вечер, синьор Чезаре, – поздоровалась она. – Если бы вы мне сказали…

– Нечего было говорить, – ответил он. – Я что, должен теперь предупреждать, что еду к себе домой?

На мгновение ему показалось, что он ошибся адресом. В доме переменилось все: пропорции, интерьер. Он растерянно оглядывался в поисках хоть чего-нибудь, что бы напоминало о прежнем доме, в котором он столько лет прожил с Джузеппиной. Мебель и в самом деле была прежняя, но решительно все кругом преобразилось. Все представало в другом ракурсе, в иной, неожиданной перспективе. Тут были цветы и растения, красивые и на нужных местах; новая обивка на мебели делала ее нарядней и изысканней; гармоничное сочетание декоративного хрусталя и развешанных с большим вкусом картин усиливало это впечатление.

– Вам нравится? – с беспокойством спросила Мария, пока хозяин молча переходил из комнаты в комнату, осматривая ее творение.

– М-мда… – пробормотал он в замешательстве. – Не знаю… Но в общем это не так уж плохо.

– Не так уж плохо? – возмутилась она, не ожидавшая, конечно, от этого человека похвалы, но хотя бы на сдержанное одобрение рассчитывавшая.

– А что я должен сказать? – отрезал Чезаре, входя наконец в свой кабинет, который она приберегла напоследок.

Его поразила изысканная красота интерьера, приобретшего теперь другой, более современный вид. Неуклюжей люстры больше не было – свет изливался мягко и сдержанно из расположенных по углам плафонов. Портьеры были заменены, ковер тщательно вычищен, а его библиотека, которая закрывала все стены, сияла посвежевшими корешками. В хрустальной вазочке на письменном столе стояли нарциссы.

– Мы кончили, как видите, – сообщила она.

– Вижу, – был ответ. Он заметил все эти перемены, нарциссы, этот порядок и блеск, но видел он только ее, Марию, с ее юным прекрасным лицом, обрамленным копной черных волос, с притягательным взглядом ее больших светло-карих глаз. Она улыбалась, показывая ровные блестящие зубы, и эта улыбка волновала ему кровь, а голос пугающе проникал в душу.

– Но, по крайней мере, – осведомилась Мария, – вы довольны?

Чезаре взглянул на белый телефон, который сменил его тяжелого черного скарабея, и нашел наконец предлог, чтобы выплеснуть переполнявшее его напряжение. Реакция его была безрассудной, неожиданной для него самого, но он должен был сделать что-то, что помешало бы ему задушить в объятиях эту сводившую его с ума женщину, без которой он уже не мог обойтись. Как? Он, этот безжалостный критик Пациенцы, женившегося на актрисе, сам готов был потерять голову из-за какой-то служанки.

– Я не желаю в моем кабинете этот киношный телефон! – закричал он внезапно и, схватив аппарат, изо всей силы швырнул его на пол. Телефон разлетелся на куски, а сам Чезаре, глядя на его рассыпавшиеся на полу остатки, уже раскаивался за содеянное, но все же это освободило его от безумного напряжения.

– Вам не следовало делать этого, – прошептала Мария. Лицо ее было серьезно и спокойно. И эта сдержанность девушки сказала ему больше, чем любая истерика.

– Я сообщу вам, куда переслать причитающееся мне жалованье, – добавила она ровным, безличным тоном.

– Я только сказал, что мне не нравится этот киношный телефон, – испытывая мучительное неудобство, попытался поправить Чезаре дело. – Все остальное очень даже хорошо.

– Я рада услышать это даже в случае, если я не буду больше работать у вас, – отчеканила Мария.