Единственная наследница - Модиньяни Ева - Страница 71

– Ты нашел работу? – спросила она. – В Модене? Здесь в Милане? Лучше было бы, если б в Милане. Здесь моя мать, она поможет нам ухаживать за ребенком. Знаешь, меня работа не пугает. Нетрудно будет найти и поденную.

– Работу мы найдем, Мария, – сказал он, решительно взяв ее за плечи и отодвинув от себя, чтобы лучше видеть лицо. – Найти работу помогут мои товарищи, когда мы будем в Париже.

Облако на минуту закрыло солнце, и тень пробежала по прекрасному лицу Марии.

– Ты сказал, в Париже? – спросила она голосом неестественно спокойным. – Но извини, о чем ты говоришь?

– Я должен ехать в Париж, Мария.

– Да ты с ума сошел! – Ее словно холодной водой окатило. – Ты думаешь, о чем говоришь?

– Меня призвали в армию, – наконец признался он, – а я не явился. Товарищи мне помогли. В Париже нас ждут.

– Значит, ты дезертир. – Мария отпрянула от него, словно ужаленная. Это признание смело разом все ее мечты и надежды.

– Я один из тех, кто не хочет брать в руки оружие по воле фашистов, – сказал он, хоть и знал, что Мария не осуждала его за это. Но она не желала с маленьким ребенком на руках скитаться по миру.

– Это только игры политиков, – попыталась она возразить. – Война еще не началась. И может быть, – она заколебалась на мгновение, – и может быть, не начнется.

– Это не игры политиков, – убежденно возразил Немезио. – Гитлер уже вступил в войну, и Муссолини ее хочет. Пока что он лишь запугивает французов этими военными призывами, чтобы вынудить их держать дивизии на наших границах. Конечно, это фарс. И фашизм – это фарс. Тем временем, однако, люди весело маршируют на бойню. Ты знаешь, что этим несчастным, которые подчинились приказу и явились по вызову, нечего есть, у них нет казарм, нет обмундирования? Их заставляют спать на полу в залах ожидания на вокзалах. В вагонах для перевозки скота. Ты сознаешь хоть, в какой стране ты живешь?

– Возможно, – упорствовала она. – Но у вас, эмилианцев, на все один ответ: чуть что, вы сразу готовы устроить революцию.

– Если бы ты не жила в доме этих капиталистических акул, – снова начал он, – если бы ты дала себе труд оглядеться кругом, ты поняла бы, что и у вас в Милане есть люди, которые думают, как я. «Брось ружье на землю… – пропел он. – Хотим мира, долой войну». Ты знаешь, где распевают эту прекрасную песенку? Не знаешь? В твоем Милане.

– Я этого не знаю, – сказала она примирительно, – но знаю, что дезертиров военные трибуналы приговаривают к смерти.

– Это я тоже знаю, – сказал он, пытаясь воспользоваться благоприятным моментом, чтобы убедить ее. – Поэтому я и должен бежать. Я тоже веду войну, но только против фашистов. Послушай меня, Мария. Сейчас мы поедем в Швейцарию. Я знаю, как туда пробраться. Оттуда переберемся во Францию и, наконец, в Париж, где меня ждут мои товарищи.

– А Джулио? – спросила Мария в упор. Жара сделалась нестерпимой, шум листвы казался надоедливым, как и мухи, которые упорно садились ей на лоб. Не было ни ветерка, духота становилась невыносимой. Блузка прилипала к телу. Она чувствовала себя грязной, растерянной, обманутой.

– Джулио останется здесь с твоей матерью, – решил Немезио, словно это был простой и естественный выход.

– Так я должна бросить сына? – негодующе произнесла Мария, вставая на ноги и пытаясь привести в порядок одежду. Густые черные волосы разлетались по плечам в такт ее яростным жестам.

– А что? – поняв, что взял слишком круто, сменил он тон. – А сама ты что делаешь? Разве Джулио сейчас не живет с твоей матерью? Это тебя не смущает. А уехать со мной значит бросить сына. А работать на синьора Чезаре что значит?

– Я вижу его каждое воскресенье, – защищалась Мария. – Когда есть проблема – мать звонит мне. В случае необходимости я могу тут же приехать к нему. Нет, Немезио, я не собираюсь даже обсуждать этот вопрос. И не хочу снова ссориться. У нас с тобой есть договор, и все осталось по-прежнему. Я тебя люблю, но не могу согласиться на бродячую жизнь. Если собственной жене ты предпочитаешь свои идеи, говорить нам больше не о чем. Но тогда оставь меня в покое… Слушай, Немезио, – ухватилась она за последнюю зацепку, – синьор Больдрани – очень важный человек. Он знаком с такими людьми, какие тебе и во сне не снились. Если я попрошу его помочь тебе, он это сделает. Возможно, ему удастся даже найти для тебя хорошее место в Милане. Если он поднажмет на военных, чтобы они не трогали тебя, они тебя точно не тронут.

– Но тогда ты и вправду ничего не поняла, – сказал Немезио, зашагав по тропинке.

– Это ты не понимаешь меня, – не отставала Мария.

– Ты не видишь ничего, потому что живешь с шорами на глазах, но я тебя люблю, Мария. – Он остановился и умоляюще протянул к ней руки.

– Тогда останься со мной, – решительно сказала она.

– Я тебя люблю, Мария, но в этом дерьмовом мире жить не хочу. – Это было его последнее слово.

– Ты любишь свободу, которой не существует, – бросила ему Мария. – И идеалы твои – идеалы циркачей, цыган и бродяг. Не будешь ты никогда ни хорошим отцом, ни хорошим мужем. Все вы пустобрехи! Что вы можете сделать?

– Но я люблю тебя, – искренне улыбнулся он ей. Его зеленые глаза смотрели на нее с нежностью. – И ты меня тоже любишь.

– Да иди ты к дьяволу, бродяга!.. – Они уже были на городской улице, и Мария бросилась к остановке трамвая, который отвез бы ее в центр. Она бежала, и слезы застилали ей глаза. Но ей хотелось бежать еще быстрее, чтобы убежать навсегда от этого циркача, за которого она имела глупость выйти замуж.

Немезио догнал ее у самой остановки. Он сжал ее в пылком объятии, и Мария зарыдала на его плече. Так они и простились на этой трамвайной остановке, простились долгим поцелуем, который имел соленый привкус слез, посреди залитой солнцем улицы, не замечая никого вокруг.

– Сколько можно тебя ждать! – закричала мать, когда Мария наконец добралась до нее. Джулио с радостным гуканьем потянул к ней ручонки со стульчика. – Я уже спускалась к булочнику, чтобы позвонить к Больдрани. Там сказали, что ты ушла сегодня утром ко мне. Где ты шаталась все это время?

Лицо Марии было искажено, она тщетно пыталась совладать с волнением, в которое привела ее встреча с мужем.

– Прошу тебя, мама, – сказала она, направляясь к ребенку, – не строй из себя полицейского.

– У тебя юбка мятая, – ткнула в нее пальцем Вера, – и кофта точно жеваная, а в волосах трава. Куда это ты ходила? Где ты болталась, вместо того чтобы прийти к своему сыну?

– Я взрослая женщина, – твердо возразила ей дочь. – Я работаю. И никому не должна давать отчет, где бываю.

– Ты шлюха, – прошипела Вера. – Ты мерзкая шлюха. Ты уже занимаешься этим прямо в поле. Ты стыд потеряла совсем. О господи! – воздела она руки к небу. – Сколько же грехов я совершила, что ты наказал меня такой дочерью.

Мария яростно взорвалась и, уже не думая, что ее слышно в открытое окно, закричала на мать:

– Я тебе сказала, прекрати! Я замужняя женщина.

– Сбежавшая от мужа, – парировала Вера, не заботясь о том, что скажут соседи. – Где он, твой суженый?

– Я была с ним, – призналась дочь, чтобы срезать ее. – С Немезио.

– Уважаемые синьоры! – воскликнула Вера, которая от возмущения потеряла свою обычную осторожность. – Вернулся король циркачей!

– Он мой муж, – сказала Мария.

– Конечно, – согласилась мать, – как раз такого мужа ты и заслуживаешь. И я не удивлюсь, если он оставит тебе еще один подарок, кроме сына, который у тебя есть. Значит, ты видела своего муженька, – снова завелась она, – который даже не поинтересовался своим ребенком. Папаша не считает нужным даже повидать это бедное создание.

Бедное создание визжало тем временем во весь голос, напуганное их громкими, раздраженными голосами.

– Он хотел уберечь Джулио от этой тягостной сцены, – заявила Мария, беря ребенка на руки и пытаясь успокоить его. – Хотел избежать встречи с тобой, которая тут же превратилась бы в ссору.