Единственная наследница - Модиньяни Ева - Страница 91

Арриго обнял ее и снова поцеловал.

– Все это правда, – прошептал он, заглядывая ей в глаза. – Сегодня ночью кто-то расстелил по всему острову ковер цвета твоих глаз.

– Но как это случилось? – Трудно было допустить, что за несколько часов эта дикая скала в океане могла так ярко зазеленеть.

Арриго посмотрел на нее и улыбнулся.

– Вчера вечером шел дождь. Ночью появилась трава. Но еще до вечера солнце, вероятно, сожжет ее.

Грусть проступила на красивом лице Анны.

– Это могло бы стать метафорой нашей жизни, – сказала она. – Идет дождь, пробивается свежая трава, но только ты вдохнул ее волшебный запах, как она уже превращается в пыль. Пыль и камни, овеваемые ветром Атлантики.

– И все-таки сегодня этот остров наш! – воскликнул Арриго. – Сегодняшний день принадлежит нам. – Он обнял ее и пристально заглянул ей в лицо. – Счастье длится недолго… Когда двое губами, сердцем и всем своим существом говорят друг другу «люблю тебя», еще одна звезда загорается в небе. Когда любовь умирает, звезда эта гаснет. Из смены рождения и смерти возникает биение вселенной, сверкание небесного свода. И пока горят звезды на небе – это значит, что любовь и жизнь побеждают.

– Это ты сам придумал? – спросила Анна, улыбающаяся и взволнованная.

– Нет, – пошутил Арриго, – это результат новейших исследований ученых Массачусетского технологического института. Непонятно, как они раскопали это.

– Говорю тебе, это чудо. – Анна вновь устремила взгляд на зеленый простор равнины. – А ты веришь в чудеса?

– Я прилетаю на какой-то дикий островок поохотиться на тунцов и между одним самолетом и другим встречаю тебя. Разве это не чудо?

Они провели незабываемые дни на этом клочке суши посреди океана, на голой скале с двумя единственными пальмами возле гостиницы и крохотным цветничком под окнами директора.

Бухты на острове были невыразимой красоты, но Анна особенно любила Бурракону, где волны Атлантики вздымались, как пенящиеся валы, и разбивались о берег с ужасающим грохотом. В самом дальнем укромном изгибе бухты, между скалами вулканического происхождения, образовался естественный бассейн длиной метров в тридцать и шириной в шесть, где Анна обычно купалась во время своих кратких пребываний на острове. Во время отлива там оставались заводи, кишащие красными крабами, попавшими в западню.

И в то утро, когда голубизна неба сливалась на горизонте с зеленым морем травы, они отправились туда вдвоем на допотопном гостиничном джипе. Они сбросили с себя все и обнаженные плавали среди блестящих ставридок и крабов, точно единственные люди на свете, точно Адам и Ева в этом первобытном раю.

Они мерили время не по часам, а по накалу своих чувств, и поэтому никогда не имели точного понятия о времени. И страшно поразились, когда заметили однажды, вернувшись в гостиницу, что остались ее единственными постояльцами. Самолет из Дакара отбыл, а другой еще не прибыл из Рио.

Стол для завтрака, накрытый в отдельном кабинете рядом с обеденным залом, был украшен белыми и желтыми маргаритками из сильно поредевшего цветника Педро. Со склонностью к сводничеству, свойственной простым душам, Маноло и Рибейра расположили их в форме сердечка, как бы благословляя по-своему этот союз. Тут была старомодная преданность слуг к уважаемым гостям, но и надежда на немалые чаевые. Одно не исключало другого, поскольку не оставалось прочих гостей. Чья-то заботливая рука поставила и пластинку Пресли. «Ты сегодня одна. Ты одна этой ночью…» – запел Элвис в сопровождении оркестра и скрипа заигранной пластинки.

Значит, они все уже знают? – с удивленным видом сказала Анна.

– На острове шириной в полтора километра трудно что-нибудь утаить, – с улыбкой ответил Арриго. И, заметив, что красивый лоб Анны хмурится, небрежным тоном спросил: – Ты боишься, что это станет известно в Италии?

– Мне было бы неприятно, если бы отец узнал об этом из газетных сплетен. – Она не заблуждалась насчет журналистов и была обеспокоена такой перспективой. – А впрочем, может, и пронесет, – заключила она беззаботным тоном и провела кончиком языка по губам.

– Сомневаюсь в этом, – весело возразил Арриго. – Думаю, что по ночам не только летучие мыши на веранде слушали наши вздохи. Возможно, кто-то даже записывал их.

– Перестань так шутить, – шлепнула его по руке Анна. – Давай лучше есть.

Они сидели за столом и поглощали все, что им подали на завтрак, но с глазами, уже вновь полными желания, которое далеко уносило от всех забот и тревог.

– Тебе стыдно? – спросил Арриго.

Анна бросила лукавый взгляд налево-направо и наклонилась к нему.

– Хочешь знать правду? – В ее зеленых глазах искрился смех.

– Правду, и только правду, и ничего, кроме правды, – наклоняясь, в свою очередь, вперед через стол, тоном судейского сказал он.

– Я счастлива, – прошептала она.

Их губы встретились, и Арриго поцеловал ее.

– Бог знает, что ты будешь думать обо мне, – сказал он, бросая на нее притворно горестный взгляд.

– Ой, боже мой, как не стыдно! – продолжила шутку она. – Ты украл мою реплику.

Маноло и Рибейра принесли бутылку шампанского в ведерке из какого-то блестящего металла, которое они бесстыдно выдавали за серебряное. Это были классные официанты, которые умели предугадывать желания клиентов. Вслед за тем появились два бокала старинного хрусталя – и в хрустале засверкало шампанское. В своей любезности они готовы были исполнить итальянский гимн или «Свадебный марш» Мендельсона, но Арриго поспешно отослал их с пригоршней долларов, в то время как Анна теребила пуговицу своей блузки, борясь со смехом.

Они курили, пили шампанское и смотрели в глаза друг другу, слушая без устали: «Ты сегодня одна. Ты одна этой ночью…», словно вся музыка для них сконцентрировалась в этой мелодии, в то время как в другой обстановке эта приятная песенка давно бы наскучила.

– Ты считаешь, это нормально, пить на завтрак шампанское? – укорила его Анна, прильнув губами к краю стакана.

– Я это заслужил. – Он понизил голос и огляделся кругом, – поскольку мне удалось заставить тебя потерять голову.

– Ты непереносим, ты совершенно не принимаешь меня всерьез. – Ею овладела какая-то ленивая истома – даже эти слова стоили ей труда.

– Ты пьешь шампанское чрезвычайно возбуждающим образом, – польстил он.

– Если бы ты знал моего отца, ты бы так не шутил, – попыталась она напугать его.

– А что твой отец? – спросил Арриго не слишком серьезно.

– Он способен на все, – угрожающе сказала Анна.

– Я тоже способен на все, – отпарировал он, – и ты в этом уже убедилась.

– Прошу тебя, Арриго… – Анна вдруг сделалась серьезной, пытаясь заставить его взглянуть по другую сторону действительности, которая тревожила ее. – Подумай, что будет, когда до него дойдет, что его единственная дочь, зеница его очей, разорвала помолвку с одним из самых известных имен во Франции и сошлась с женатым мужчиной.

– Однако тоже хорошей фамилии, – возразил он с мягкой улыбкой. – Арриго Валли ди Таверненго. Неплохо звучит? Мои предки были среди приближенных Наполеона. Не считая того, что твой французский барон – неудачник и весь в долгах. А я нет. Если то, что говорят о твоем отце, – правда, он не должен быть безразличен к этому обстоятельству.

– Неудачник, но холостой. А ты женат.

– Я разведусь и женюсь на тебе, – решил он в момент.

– Арриго, прекрати, – укорила она его. – Ты же знаешь, что в Италии разводов не существует.

– Я упаду в ноги к папе и попрошу его аннулировать мой брак, – с готовностью предложил он. – А потом женюсь на тебе в церкви, с органом, свадебным маршем и перезвоном колоколов. Потом женюсь на тебе по иудейскому обряду, по мусульманскому, переженюсь по всем обрядам во всех церквах мира. И даже по языческим обрядам. Поедем к пигмеям, к краснокожим, к эскимосам.

Растроганность и нежность на лице Анны сменились вдруг обидой и гневом.

– Как мог такой мужчина, как ты, жениться на такой гнусной женщине, как Сильвия? – раздувая ноздри, сказала она. – Почему?