Легенда Кносского лабиринта - Ширанкова Светлана - Страница 22

— Любимый мой… единственный… — прерывающийся шепот тревожит зверя, тот недовольно фыркает. — Я так по тебе скучала!

— Мы не виделись всего два дня, помнишь? Я рад тебе, Ариадна, но для чего ты меня позвала? Астерий наверняка рассердится.

— Ему сейчас не до нас, — в ее голосе мне слышится скрежет металла. — Я должна предупредить тебя, милый. Прости, что не успела сделать этого раньше. Астерий очень, очень опасен. Он носит маску — ты ведь уже заметил? Проклятие, которое он прячет под ней, страшнее ядовитой змеи. Будь осторожен, умоляю! Тебе невероятно повезло там, на берегу, и я боюсь, что судьба больше не будет так благосклонна.

— Видишь ли, я…

— Ты совершенно права, сестренка.

Ткань темноты рвется с треском, выпуская на поляну третьего участника ночной мистерии. Жертвенник вздрагивает от ужаса, роняя светильники в траву.

— После того, что ты натворила, я опасен вдвойне, — рык голодного льва кажется сладкой музыкой по сравнению с этим голосом. — Уходи немедленно, или я могу не сдержаться… ну же!

Последнее слово щелкает бичом, и Ариадна, бросившаяся было к брату, исчезает вспугнутой птицей. Я рад бы последовать за ней, но тяжелый змеиный взгляд парализует, не давая шевельнуться. Мучительно медленно Астерий приближается ко мне крадущимся шагом хищного зверя. Даже глаза в прорезях маски желтеют от ярости. Рывок — и мы стоим лицом к морде, хрипло дыша. Чужая рука, вцепившаяся в волосы, заставляет запрокидывать голову, подставляя мое беззащитное горло острым клыкам.

Так же внезапно он отталкивает меня прочь, стремительно наклоняется, и подхваченная с земли набедренная повязка летит мне в лицо. Пальцы, кажется, немного дрожат, пока я пристраиваю на бедрах клочок ткани. Ни слова не говоря, неожиданный гость отворачивается и идет прочь, и я тащусь за ним, как привязанный, даже не подумав забрать хитон и сандалии.

Грозовое молчание окутывает нас осязаемым облаком всю дорогу до дома. Я хмыкаю, поймав себя на этой мысли, и получаю короткий злой взгляд со стороны своего спутника. Или тюремщика? Хороший дом нашел себе наследник афинского престола, крепкий. Живым бы отсюда уйти. Дверь хлопает — излишне громко на мой вкус — и мы снова встаем друг напротив друга, готовые начать смертельный поединок.

— Что ты себе позволяешь, щенок? — шипение разъяренной змеи.

— А что мне было делать? Я хотел поговорить с тобой, но у тебя, видимо, были занятия поинтереснее.

— Замолчи! Или ты умеешь думать только тем, что болтается у тебя между ног? Может, стоить избавить тебя от этой обузы — авось, голова заработает?

Злость, утихнувшая было, смоляным варом клокочет в глотке.

— А тебе-то какое дело? Или завидуешь? Свое хозяйство оторви да на стенку повесь — все равно пользы никакой, только и остается, что за другими подглядывать, — глупые слова вызывают желание вытереть рот. Что со мной?

— Завидую, значит, — голос опасно понижается, хотя куда уж больше. — Ты видел, к чему приводит мой гнев — там, на песочке… Так вот, любовь действует точно так же. Женщина, побывавшая у меня в постели, больше ни на что не годится — разве что добить из жалости. Сегодня, вернувшись к себе, я обнаружил в купальне парочку шлюх. Девочки вцепились в меня как собаки в кусок мяса.

— Ты их… они…

— Они живы, если ты об этом. Я не успел снять маску, и до ложа мы не дошли. Но мне пришлось потратить некоторое время на то, чтобы выяснить, как они сюда попали. Это оказался сестричкин подарок — как мило с ее стороны скрасить мне одинокий вечер. Потом я сразу отправился искать вас.

— Но… зачем? Что плохого в том, что мы…

— Зачем? Сопляк, ты так ничего и не понял! Думаешь, Ариадна жить без тебя не может? Ха! Она собиралась тебя приворожить, еще чуть-чуть, и было бы поздно!

— Она собиралась — что? — маленькие молоточки постукивают в висках.

— Тьфу, тупица. У тебя там, на поляне, голова кружилась? В светильниках было любовное зелье, дурманящее разум. Хотя было бы что… ладно. Если после соития мужчина выпьет вина с каплей такого зелья — дело сделано. Ты бы больше не смог обходиться без своей возлюбленной.

Видя мои круглые от изумления глаза, Астерий коротко хмыкает.

— Нет, это не навсегда — действует всего пару дюжин дней. Но, чтобы не видеть, как ты превращаешься в живой труп, мне пришлось бы поселить вас вместе, причем у себя, иначе трупом тебя сделал бы кто-нибудь другой. А мне и одного идиота здесь более чем достаточно. Ну, о чем еще с тобой поговорить? Спрашивай, потому что мне до сих пор нестерпимо хочется тебя выпороть, но это желание слегка ослабевает, пока я болтаю языком. Или мне уже перестать сдерживаться?

Кровь приливает к щекам, на мгновение темнеет в глазах. Безумие, наконец-то, выпрямляется во весь рост, расправляет плечи и властно толкает меня вперед. В одно движение я оказываюсь перед Астерием и сдергиваю прочь ненавистную маску. Он потрясенно замирает и затем зло выплевывает прямо мне в лицо:

— Совсем ополоумел? Жить надоело?

Но теперь уже я наматываю золотистые волосы на руку и ухмыляюсь, глядя в расширившиеся зрачки:

— Ты обещал ответить на мой вопрос. Женщины, побывавшие у тебя в постели, больше ни на что не годятся… а мужчины? — и, не дожидаясь ответа, целую — почти кусаю — удивленно приоткрывшийся рот. Я болен, я безумен, но безумцы — под защитой богов, и мое оскорбленное божество ничего не сможет мне сделать.

Наконец Астерию удается отшвырнуть меня на ложе, но вместо того, чтобы подобрать маску или свернуть мне шею, он нависает сверху. Я не знаю, чего ждать от него. Я пьян своим сумасшествием, полон им до краев, и ясно вижу, как синий лед в чужих глазах идет трещинами, и сквозь эти трещины наружу пробивается неистовое пламя. А потом я не вижу уже ничего, только чувствую это пламя везде, в каждом уголке собственного тела, которое захлебывается восторгом, болью, обреченностью и надеждой. И я кричу — громко, бесстыдно, отчаянно, потому что больше не могу держать в себе эту аидову смесь:

— А-а-а-сте-е-е-рий!