Осколки судеб - Плейн Белва - Страница 69

Из-за угла дома выскочил его коричнево-белый спаниель, и, подбежав, лизнул в руку. Никогда, с самого раннего детства, у Пола не было собаки, так как он – но, главным образом, Мариан – считали, что в городской квартире собаке не место. Но это было полнейшей глупостью. Прямо напротив их дома находился парк, где собака могла бы прекрасно резвиться, так что этого он возьмет с собой, когда будет возвращаться. Только вот когда это будет? Вероятно тогда, когда ему здесь надоест. Однако Пол не ограничивал себя какими бы то ни было сроками. Я заслужил этот отдых, сказал он себе, словно оправдываясь, и тут же мысленно подивился этому невесть откуда возникшему в нем чувству, которое заставило думать, что ему надо в чем-то оправдываться.

Так чудесно было сидеть на солнышке, посреди всего этого покоя и тишины, где ты, если не желал волновать себя, мог притвориться, что нет ни кубинского, ни ливийского терроризма, ни Израиля, все еще, даже после победы в войне 1967 года, не чувствующего себя в безопасности, как нет и никакого Вьетнама, и твоя собственная страна не раскололась из-за этого на два лагеря…

Собака ринулась вперед в направлении озера, но тут же вернулась и, встав передними лапами ему на колени, коротко тявкнула, виляя хвостом.

– Ну, хорошо, хорошо, – проговорил Пол. – Я понимаю. Тебе хочется прогуляться, и ты желаешь, чтобы я пошел с тобой.

Он поднялся и медленно начал спускаться по склону туда, где раскинулось подернутое легкой рябью озеро.

15

Желая добраться сюда, ты начинал с того, что утром пересекал пролив по мосту Золотые Ворота, оставив слева от себя подернутый рябью серебристый океан. Затем добирался до Саусалито и, миновав его, ехал дальше, туда, где на западе зеленой глыбой возвышалась гора Тамалпаис. Оттуда дорога, постепенно поднимаясь, шла лесом, где росли деревья, которые были здесь, когда еще не существовало Соединенных Штатов; они были старыми, еще когда Вильгельм Завоеватель пересекал Ла-Манш и сарацины боролись с крестоносцами. В округе Марин среди скал возводились современные роскошные дома, напоминающие собой стеклянные кубики на полках. Дальше, в Сономе, стране виноградарства и виноделия, где кругом простирались виноградные плантации, земля напоминала собой светло-коричневый лист с прочерченными по нему темными линиями.

Вскоре после полудня, когда солнце уже начинало слепить глаза, и ты по идущей в гору дороге ехал среди невысоких холмов и расположенных на склонах полей, местность становилась все более зеленой, переходя постепенно в пастбища и поляны, окруженные лесом. Ты съезжал с асфальта на грязную дорогу и, подскакивая на ухабах и объезжая выраставшие то и дело на твоем пути валуны, проезжал около трех миль вдоль высохшего оврага до развилки, где сворачивал на тропу, по которой едва могла пройти машина, и вскоре останавливался перед огромным викторианским особняком, стоявшим на краю «Пис Фарм», фермы Мира.

Эта картина и открылась взору Стива, когда он в первый раз поднялся по тропе с вещевым мешком на плече, в котором было сложено все его нехитрое имущество. Но сейчас с того места на вершине холма, где он стоял, он видел ферму Мира словно бы с высоты птичьего полета, целиком, с ее яблоневыми садами, крепкими черно-белыми голландскими молочными коровами и людьми – маленькими темными точками, движущимися между домами и хозяйственными постройками. За всем этим виднелось смутное размытое пятно, которое могло быть облаками или даже морем.

Было уже за полдень, и солнце начинало припекать. Все утро он строил из жердей изгородь, которая должна была уберечь овец от падения в овраг. Он чувствовал, что устал, но это была приятная усталость, как после хорошей разминки. Выше пояса он был коричневым от загара; волосы его выгорели на солнце, и в душе царил покой.

– Тебе нужна перемена обстановки и отдых, – вспомнил он слова Тима Пауэрса.

Они разговаривали у него в кабинете спустя несколько дней после того, как в университете взрывом бомбы оторвало человеку обе ноги.

– Я видел его, я шел в библиотеку, когда увидел толпу. Они несли его к машине «скорой помощи»… Тим, я после этого две ночи подряд не мог уснуть, все видел окровавленные обрубки и слышал крики… Господи, Тим, эти крики все еще звенят у меня в ушах…

Тим вышел из-за стола и, подойдя к Стиву, положил ему руки на плечи.

– Они перестанут звенеть. Поверь мне. Ничто не длится вечно. Со временем все забудется, – проговорил он необычайно мягко. – И потом, ты, во всяком случае, не имел к этому никакого отношения.

При всем насильственном характере демонстраций, в которых Стиву приходилось принимать участие, никогда, даже в день налета на отдел регистрации призывников, когда он весь трясся от страха, ему не было так тошно, как сейчас. Это увечье, нанесенное человеку, которого он знал, совершенно выбило его из колеи.

Помнится, он задал тогда Тиму вопрос:

– А что, если бы я имел к этому отношение?

– Ты прекрасно знаешь, что нашей целью является уничтожение лишь собственности, без нанесения, по возможности, какого-либо вреда людям.

– Да, я знаю.

Тим убрал с его плеч руки и снова сел за свой стол. Стив продолжал стоять, устремив невидящий взгляд на пляшущие в луче солнечного света пылинки над столом.

– Хотя, – подал внезапно голос Тим, – я никогда не говорил, что не может настать такого времени, когда нам придется… придется перейти и к более решительным действиям. Ты это тоже знаешь.

Стив кивнул, чувствуя себя в тот момент безмерно несчастным.

– Этот человек – жертва. Но та борьба, в которой он пал жертвой, не стала от этого менее чистой. Она остается борьбой за мир и справедливость. Даже в самом благородном деле ты не застрахован от ошибок. Так-то вот. Ты не согласен?

– Разумеется, я согласен. И все же, мои нервы… Вот уж никогда не думал… Мне казалось, я-то заговорю о своих нервах в последнюю очередь.

Тим улыбнулся.

– Мы все не из железа. Тебе надо как следует отдохнуть, и на свежем воздухе. Одна из наших коммун в Калифорнии именно то место, которое тебе нужно. Чудесный теплый климат, никаких забот. Оставайся там, пока не почувствуешь себя полностью излечившимся и готовым вновь ринуться в бой. И тогда возвращайся…

Как всегда, Тим понимал его лучше, чем он сам себя понимал, подумал Стив, собрав инструмент и начав спускаться по склону холма. Он действительно излечился, излечился настолько, что вообще перестал думать о том, чтобы уйти отсюда. Здесь теперь был его дом и его новая семья, полная дружеского участия и понимания.

Сорок пять – пятьдесят мужчин и женщин, живущих обычно на ферме одновременно, называли себя «аполитичными». Некоторые из них когда-то принимали активное участие в общественной жизни, но впоследствии от этого отошли. Политика, говорили они, никому не нужна. Они никогда не слушали радио, не читали газет, и на ферме не было ни одного телевизора. Их девиз – вести простой образ жизни и делить все поровну. По их мнению, это и есть революция.

Все здесь было общим: книги, еда, одежда, наркотики и любовники. Счастливые, независимые, полуголые дети бродили под жарким солнцем по всей ферме, и любой, кто оказывался поблизости, присматривал за ними и отвечал на их вопросы. Каждая мать заботилась о ребенке любой другой матери, и мужчины делали то же самое. Довольно часто мужчина не мог сказать, который из детей был его ребенком, или был ли у него вообще ребенок; все это не имело никакого значения.

В университете также было полно свободного секса, правда, не детей, так что Стиву все это не в новинку. Что же до наркотиков, это у него тоже не вызывало никаких вопросов, хотя сам он никогда ими не увлекался. Одежду приходилось делить между всеми, что его вполне устраивало. В городе был магазинчик, который держал для таких, как он, бесплатные товары; ты просто протягивал руку и брал все, что тебе нужно.

Очень скоро он научился тому, чего никогда не делал прежде, освоил в какой-то мере плотницкое дело, работал с кожей. Здесь каждый сам себе шил обувь. Он также научился доить коров и помогать им при отеле. Время от времени он пас коз и совершал «помойные» набеги на город, чтобы запастись некондиционными овощами и фруктами, которые выбрасывались супермаркетами.