Осколки судеб - Плейн Белва - Страница 73

– Ну и Бог с ними!

– Да, конечно. Но даже друзья, которые относятся к нам по-прежнему, а таких, должна сказать, много, и те, наверное, испытывают жалость, приходя к нам с визитом туда, где мы сейчас живем.

– Ну, я бы не сказала, что твой дом – трущоба.

– Нет, но, вероятно, это для них большая неожиданность, и они, уверена, с сожалением говорят об этом между собой.

Если даже я, подумала Айрис, которую никогда особенно не волновали подобные вещи – или мне только так казалось – чувствую это, то насколько же сильнее это должен чувствовать Тео?

Но, понимая, что Анна хотела, чтобы этот день, день рождения дочери, стал для нее настоящим праздником, она жизнерадостно произнесла:

– По крайней мере, мы избавились от многих забот. Раньше, при всем том, что зарабатывал Тео, мы всегда волновались, хватит ли нам денег, тогда как сейчас мы каждый месяц можем рассчитывать» на определенную сумму. Конечно, когда-нибудь придется возвращать этот долг банку. Я так до сих пор и не понимаю, как они могли предоставить Тео ссуду без всякого обеспечения… – И вновь она мысленно себя одернула, напомнив себе, что сегодня у нее праздник, и не время сейчас поднимать такую серьезную тему.

– Полагаю, – заметила Анна, – они просто поверили, что Тео способен со временем вернуть этот долг.

– Не вижу в этом никакого смысла.

Анна в ответ лишь пожала плечами. У Айрис вдруг мелькнула мысль, которая довольно часто ее посещала, что Анна вполне могла подписать Тео вексель. И сделала это в тайне от нее, боясь ее встревожить, что, несомненно бы и произошло, узнай она об этом. И все-таки… Мама, конечно, была богата, но не настолько же!

Она бросила взгляд через стол на руку матери, где сверкало бриллиантовое кольцо – подарок отца. Он любил дарить, ее отец, как и мама; покупки и подарки были для них одним из способов показать свою любовь.

Словно прочтя ее мысли, Анна вдруг сказала:

– Стив так и не получил деньги по тому чеку, что я ему послала.

– Думаю, это противоречит его принципам. – Айрис явственно услышала в своем голосе печаль. – Мы уже целых два месяца не получаем от него никаких известий. У меня сердце заходится, когда я читаю в газетах о столкновениях студентов с полицией или смотрю это по телевизору. Все боюсь увидеть лицо Стива, или прочесть, что его избили или арестовали. Я не могу говорить об этом с Тео. Он приходит в настоящую ярость. Может, таким образом» он пытается скрыть свое горе.

– Думай о хорошем, – постаралась успокоить ее Анна, – например, о свадьбе Джимми.

Лицо Айрис мгновенно просветлело.

– Удивляюсь я смелости Джэнет. Впереди еще два года учебы, а она уже беременна!

– Ты знаешь, – проговорила Анна, – я догадалась, что она беременна, на свадьбе. Была в ней какая-то округлость, сияние на лице, что и навело меня на эту мысль. Конечно, все это бабские сплетни… На что это ты смотришь?

– Смотрю? Я? Ни на что. Так ты говорила, что все это бабские сплетни…

Этот человек!.. О Господи! Он не сводил с нее глаз. За три столика от них сидел Джордан, который сейчас повернулся и, не отрываясь, смотрел на нее. Этот человек…

По какой-то необъяснимой причине ей вдруг совершенно отчетливо вспомнилось, как он стоял тогда, совершенно обнаженный, в дверях спальни, сначала весь горящий от нетерпения, затем охваченный яростью… Ее бросило в жар, потом в холод.

– Было что-то необычайно трогательное в их свадьбе в той маленькой квартирке. Тарелки, расставленные на журнальном столике, и тетушки, хлопочущие на кухне.

Сделав над собой невероятное усилие, Айрис уняла дрожь в сжимающей вилку руке. Она не представляла себе, что можно так дрожать.

– Они могли бы все устроить в моем доме, который, Бог свидетель, достаточно велик. Я им это предлагала, – продолжала Анна.

Что она могла на это ответить?

– Джэнет очень независима. Она бы чувствовала себя не в своей тарелке…

Джордан был с молоденькой девушкой. Вероятно, подумала она, не старше моей Лауры. Вульгарного вида девица, с пронзительным голосом, слышным издалека. На ее свитере сверкали искусственные бриллианты. Разговаривая с ней, он продолжал бросать взгляды на Айрис. Невозможно было избежать этих взглядов, не уткнувшись носом в тарелку.

– Я думаю о твоем отце и о том, как он был бы доволен тем, что церемония была традиционной.

– Мне кажется, папа так никогда и не принял реформы и ходил в синагогу только ради нас, – механически ответила Айрис.

Я, должно быть, единственная женщина, которая когда-либо ему отказала, мелькнула у нее мысль. Он могущественный человек, во всяком случае, это видно по его манерам и богатствам, собранным в этом его изумрудно-белом орлином гнезде. И мое бегство от всего этого, от него самого, обнаженного, нетерпеливого, было оскорблением, которого он никогда не забудет. Надеюсь, мне не придется остаться с ним наедине, если мы когда-нибудь встретимся! Он, конечно, мне ничего не сделает, но страшно подумать, что он может сказать. Анна печально улыбнулась.

– Однако он вне всякого сомнения был бы шокирован, узнав, что невеста беременна… Твои мысли где-то витают, Айрис. Мне кажется, ты ни слова не слышала из того, что я здесь говорила.

– Ты сказала, что папа был бы шокирован, – думай, приказала она себе, сосредоточься. Смотри прямо на маму. – Да, он чрезвычайно снисходителен, но этого он бы, несомненно, не простил, – как и меня, подумала она, за то, что пошла в «Уолдорф» к Джордану.

– Это правда, – сказала Анна. – Нарушение приличий не вызывало у него никакого сочувствия. Потому что он сам их никогда не нарушал.

«Я должна сосредоточить все свое внимание на Анне. Со стороны должно казаться, будто я поглощена разговором с нею и не вижу никакого Джордана».

– Папа действительно соблюдал все заповеди, – сказала она, чувствуя, что Джордан разгадал ее маневр. Сейчас он явно над ней смеялся. Уголки его рта были слегка приподняты в издевательской усмешке.

– С тобой все в порядке? – В голосе Анны звучала неприкрытая тревога.

– Все отлично. Почему ты…

– Человек за тем столиком все время смотрит на тебя. Он что, тебя знает?

– Нет. Кажется, нет.

– Очень странно! Похоже, он все-таки тебя знает. И он с девушкой, так что он вряд ли собирается к тебе подойти.

Я остановился в «Уолдорфе». Почему бы вам не зайти и не выпить со мной чего-нибудь.

«О, мама, – взмолилась Айрис про себя, – может, ты перестанешь говорить и мы уйдем отсюда?»

– Айрис, ты красная, как помидор. Что происходит?

– Ничего. Я… здесь очень жарко. «Скажи «да», – продолжала она мысленно умолять мать, – и мы уйдем… Но нам ведь придется пройти мимо его столика… и в последний момент я могу испугаться и сбежать».

Руки Айрис, лежащие на коленях, непроизвольно сжались в кулаки.

– Со мной все в порядке. Не смотри ты на меня с таким испугом.

Но Анна была напугана, чрезвычайно напугана, хотя голос ее и звучал ровно, когда она заговорила:

– Если ты только позволишь мне тебе помочь…

В эту минуту до нее донесся громкий язвительный смех, который на мгновение заглушил стоявший в зале шум, так что многие даже обернулись, ища глазами его источник. Это был смех Джордана, и Айрис поразило, как она могла об этом догадаться; ведь, по существу, она совершенно не знала этого человека. Шок, должно быть, отразился на ее лице, так как Анна утратила все свое спокойствие.

– Айрис! Это все тот человек, не отрицай! Ты его знаешь. Кто он такой? Ты должна мне сказать!

Это было невыносимо. Какой ужасный ланч. Сколько он может еще продолжаться? Час? Два часа?

– Я… не могу сейчас говорить, – с трудом выдавила она из себя. – Не могу, пока он здесь.

– Он уходит. Не смотри в ту сторону. Ему явно хочется» привлечь твое внимание. Возьми нож и отрежь цыпленка, даже если ты не можешь сейчас проглотить ни кусочка.

Мама разговаривала с ней как с ребенком. Хотя, нет, скорее как с человеком, попавшим в автокатастрофу, и нуждавшемся в помощи. Послушно Айрис склонилась над тарелкой, уголком глаза увидев, как исчезла за дверью, вслед за свитером, обтянутая темной тканью широкая спина Джордана. После этого она положила вилку и прижала обе ладони к горящим щекам.