Куда исчез Филимор? Тридцать восемь ответов на загадку сэра Артура Конан Дойля - Фрай Макс - Страница 36

В другой раз это случилось утром, в выходной день. Сонный Кольцов осторожно шел в ванную, но где-то возле вешалки, под фальшивыми китайскими монетками, его качнуло, занесло в сторону. Он, правда, головой не ударился, но что-то определенно случилось, потому что с кухни больше не пахло раскаленной проволокой. Этот промышленный металлический запах устраивала Надечка, включая тостер. Кольцов, конечно, ел поджаренный хлеб, но яичница с салом была ему гораздо милее. И вот яичницей-то сейчас и пахло.

Кольцов задышал с открытым ртом.

Пахло яичницей. С салом.

Володя двинулся в кухню - куда ему, вообще-то, в трусах был вход запрещен. Наденька, правду сказать, даже не обратила на это внимания - ласково кивнула, и все. В одной руке у нее был сковородник, в другой деревянная лопатка.

Пулей метнулся Володя в ванную. Жизнь была прекрасна.

До тех пор, пока он не вышел опять в коридор - умытый-причесанный, предвкушающий редкостный завтрак, - и старым раззявленным тапочком зацепился за порог ванной.

Кольцова пронесло по коридору, он ухватился за телефонный столик на колесиках, проехался с ним немного. На шум из кухни выглянула Надечка. За ней тянулся шлейф сухого каленого запаха.

- Одевайся уже, - сказала жена. - А тапки эти выкинь. Убьешься еще.

Как он в тот день завтракал - Кольцов не помнил. Да и не старался вспоминать, если честно.

Надечку мужнины странности, конечно, тревожили. Или, сказать точнее, раздражали. Здоровый крепкий мужчина, а в коридоре на ровном месте спотыкается. Не болен ничем, не пьяница, но как-то это... странно, что ли. Пойдет куда - из кухни, из спальни, - шарахнется в прихожей, загремит, забрякает колокольчиком - и тишина, нету его, не слышно, что он там делает, где? Уже грешным делом подумывала - не запрятана ли у него где-нибудь бутылка, может, все-таки пьет украдкой? Принюхивалась: нет, водкой в неурочное время не пахнет, и вообще ничем подозрительным, только глаза какие-то после таких отлучек - ошалелые. И смотрит так, будто не туда попал или не узнает, сто лет не видал, здрасьте! А что высматривать да прислушиваться, и так в доме скрипит все, валится, и половица в прихожей шатается, скорей бы уже весна да тепло - занялся бы полами.

Но, конечно, Надечка старалась плохого не замечать, фэн-шуй не смущать, не портить дурацкими мыслями. Читала толковые советы в женских журналах. От советов, правда, облегчения не было: виду не показывать, расслабиться да не нервничать, да поговорить по душам. А как тут поговоришь, когда муж либо в ночь, либо с ночи, либо в выходной день на рыбалку поехал? Ну а не на рыбалку, так насчет шпал с приятелями из дорожных мастерских договариваться, чтобы выписали да на доски распилили. Ну а не доски или рыбалка, так еще найдется чем заняться: мужчина как-никак, и при хозяйстве. Да и о чем говорить? Зачем, мол, спотыкаешься да почему смотришь? Глупо как-то.

Так оно потихоньку и шло. Настала весна, в мае отвезли Олюшку к Володиным родителям в соседний городок, ободрали старую штукатурку в гостиной. Надечка изо всех сил старалась мужа не понукать, но ведь фэн-шуй есть что? Течение природных сил в прекрасной среде. А какое же течение, когда тут дранка валяется, там песок с цементом? Кольцов, правду сказать, в понуканиях особо не нуждался. Дело обустройства семейного гнезда двигал к завершению и на усталость не жаловался. Наоборот, сам стал как-то мягче и будто даже нежнее, что ли.

Надечку ремонт никогда к нежности не располагал. Тяжелая грязная работа - до того ли? А тут еще подруги, толковые советчицы, как нарочно заладили: не иначе кто-то его в хорошее настроение приводит. Кто-то другой. Вроде бы некому, да и когда бы успел, дом да работа. Ну, соседке улыбнется. Ну, улыбнется. Ну, соседке.

А, может быть, и не только соседке? И не просто улыбнется? А с чего бы тогда этой самой соседке приходить к Надечке за солью нейодированной для огурчиков и рассказывать, что вот-де она сама видела, как Володя своей бывшей однокласснице глазки строил, когда огурцы у нее на рынке покупал?

Доброжелательница?

Знаем мы таких доброжелательниц, сердилась Надечка, закусывала губу. Кольцовские улыбки повисали в пропахшем штукатуркой воздухе. Муж вздыхал и опять принимался за ремонт. Выходил на перекур через заставленную вещами прихожую, ровно так же цеплялся за половицу, взбрякивал колокольчик - и тишина, пока Надечка без устали затирает серую стенку.

И тишина.

Все как обычно, как привыкли уж.

А в июле месяце, когда осталось-то всего ничего - прихожую эту самую доделать, случилось решительно странное. Такое, что и ума приложить негде. Вышел муж ночью из спальни... и до утра ждала его Надечка: сначала придремала, потом забеспокоилась, потом растерялась и забеспокоилась вдвое сильнее. Поднялась, пошла по дому - нигде ни следа. В ванной темно и пусто. В кухне темно, в отделанной наново гостиной гулко и темно, да вообще весь дом, включая кота Мартына, мирно спит, а муж - муж неизвестно где.

Черные мысли тогда пришли в голову, что и говорить. И такие они были нелепые, вязкие и горькие, что Надя, будто сослепу, ввалилась опять в спальню, потрогала пустую захолонувшую постель, села на краешек и так, не помня толком себя, просидела до света. Часы наждачно тикали.

В половине пятого в прихожей брякнул колокольчик.

Надечка очнулась. То дрожала, зубами стучала - не согреться, а теперь бросило в приливной текучий жар.

Шорк-шорк.

Тапочками.

Скотина.

Мерзавец.

Сукин ты сын!!!

Кольцов нагло, счастливо ухмылялся и играл бесстыжими глазами. Надечкино вытиснутое сквозь зубы "ты... где... был?" его остановило, но глаза еще светились - невозможным, непотребным, краденым счастьем.

- Как - где был? Че ты, Надя? Я тебя разбудил? Да на минуточку ж вышел, покурить с утра, утро ж ты смотри какое!

Прекрасное было утро. Летнее. Теплое. Росное. Да только Надечке оно было черней зимней ночи.

- Разбудил? Покурить вышел? Ты, чертов сын, покурить еще в час ночи вышел, что можно было курить столько времени?!!

Надечка, конечно, видела, что у мужа отваливается челюсть, видеть - видела, но не понимала.

- К Ленке Майоровой, наверное... да не наверное, а точно, к Ленке побежал. Совсем с нею всякий стыд потеряли, сволочи! Люди же все замечают, рассказывают же... Господи, что, так в тапочках и ходил? В трусах? Конечно, фонаря нет... кустами, огородами... Боже, стыдно-то как! Уходи, Кольцов, уходи, видеть тебя не хочу!

И упала на пододеяльник в цветочек, и заплакала безвыходно.

Кольцову же, который из-под этого вот пододеяльника от милой сонной Надечки вышел по своему разумению не далее как четверть часа назад в палисадник, - Кольцову, в общем, плакать не полагалось.

Первая мысль была... Нехорошая первая мысль была у Володи. Плохо с Надечкой. Конечно, очень плохо, не может человек за пятнадцать минут из родной жены в бешеную мымру превратиться, разве что уж очень болен. От этого Кольцов чувствовал себя так, будто в грудину ему забили хороший крепкий гвоздь. И вытаскивать не собираются. И где-то там концом своим этот гвоздь тупо скреб кольцовское сердце.

Надечка проплакалась, умылась. Хорошо еще, Оли дома нет. Мужа она словно не видела: завтрак приготовила себе одной, и тот не ела. Отхлебнула чаю, машинально оделась-накрасилась, пошла в свой лицей. А что там делать в каникулы? Мух по кабинетам считать?

Что бы ни делать, видно, лишь бы в одном доме с этим... с этим - не быть.

А этот, он что же. Жалко было Кольцову Надечку, жалко и страшно: жена-то, если припомнить, не первый день будто сама не своя. То улыбается без повода, то злится без причины, и все как-то вперемешку.

Походил Володя по дому, подергал глупую китайскую погремушку: ну и где твой шуй-мэй? Записку Надечке написал, что поедет на пару дней к своему дядьке на другой конец города.