Ваниль и шоколад - Модиньяни Ева - Страница 60

Потом Раймондо закрыл подживающую рану легкой марлевой салфеткой, закрепил ее по краям полосками пластыря и помог Пенелопе подняться.

– Садись сюда, – он указывал на легкое вращающееся кресло возле письменного стола. – Я должен сказать тебе нечто такое, что причинит боль нам обоим. Пепе, мы с тобой больше не увидимся.

Пенелопа наклонила голову, чтобы скрыть слезы.

– Я знаю, – сказала она. – Я это знала неделю назад, когда пыталась поговорить с мужем. Я его никогда не оставлю, хотя люблю тебя до безумия.

– Я все понял, когда увидел Андреа. Он любит тебя. Пенелопа молча кивнула.

– Не люблю, когда история обрывается, – сказала она наконец со слезами.

– Но наша любовь не оборвется никогда. Просто с этой минуты наши жизни потекут раздельно, – сказал Раймондо, протягивая ей платок.

– Лучше бы разговор происходил в другой обстановке, – всхлипнула Пенелопа.

– Тогда мы бросились бы друг другу в объятия и начали бы все сначала, – горько усмехнулся он.

– Это правда. Но мне невыносима мысль о разлуке с тобой. Я и представить не могу такого.

– Мы будем звонить друг другу. Я тебе напишу. Береги себя, любовь моя.

Раймондо распахнул дверь, и Пенелопа ушла из его жизни, неслышно ступая по больничному коридору.

ПРОШЛО СЕМЬ ЛЕТ…

1

– Прошло семь лет, а я все еще спрашиваю себя: неужели мой прекрасный роман и вправду окончен? – задумчиво проговорила Пенелопа и тут же добавила: – Он так и не женился во второй раз, и у меня такое чувство, будто он ждет меня.

– Это тяжкое сомнение, дитя мое, – заметил профессор Бриганти, покачивая головой. – Я понимаю, разобраться во всем этом непросто: когда речь идет о чувствах, одного желания мало. Мне кажется, ты еще не перелезла через этот пресловутый забор. Ты годами сидишь на нем верхом, с трудом сохраняя шаткое равновесие. Твоя история похожа на многие другие, которые мне уже приходилось слышать раньше. Ты надеешься, что с течением времени все решится само собой. Но вряд ли так будет.

– Я это поняла, когда забеременела Лукой. Я надеялась, что эта третья беременность станет своего рода лекарством, целебным средством для восстановления отношений с Андреа. В течение девяти месяцев так оно и было. Кошмар начался вновь во время родов. Но это еще одна длинная история, и я ее расскажу в другой раз. Я всегда была страшной неудачницей.

Профессор Бриганти крепко ухватился за подлокотники кресла и, опираясь на обе руки, тяжело встал из-за стола. Он медленно направился к дому, обернулся на ступеньках и улыбнулся ей.

– Мы никогда и ничего не делаем случайно. Ты приехала в Чезенатико с определенной целью, и эта цель не имеет ничего общего ни с желанием наказать твоего мужа или заставить его повзрослеть, ни с проблемами твоих детей. Ты все еще любишь своего Мортимера. Если он так и не женился, то лишь потому, что ты так и не дала ему свободы. Я хорошо тебя знаю, девочка. Ты упряма, но тебе не хватает смелости сделать выбор. Чего ты ждешь? Чтобы судьба распорядилась за тебя? Но помни, пока ты медлишь, кто-то страдает из-за тебя.

Он укоризненно погрозил ей пальцем, и улыбка, игравшая у него на губах, не смягчила упрека. Он вошел в дом, и дверь за ним закрылась.

Итак, в конечном счете ее мудрый старый друг вынес о ней суждение, которое ей совсем не льстило.

Пенелопа покинула соседский сад и вошла в свой. Горы строительного мусора, беспорядок, оставленный рабочими при ремонте, не улучшили ей настроения. Как мог старый профессор попрекать ее тем, что Мортимер так и не женился, потому что она не отпустила его на свободу? Откуда такая суровость? Нет, все дело в том, что сам Мортимер не смирился с расставанием. Три месяца назад, двадцать шестого февраля, он опять, как делал это каждый год, послал ей букетик незабудок, и, как всегда, она ему позвонила, чтобы поблагодарить и сказать, что никогда его не забудет. Но это и без слов было ясно. Такое сильное чувство остается в сердце навсегда.

Пенелопа поднялась по винтовой лестнице в башенку. С севера небо затягивалось серыми тучами. Похоже, собирается дождь. Порыв холодного ветра, ворвавшись в окна, заставил ее поежиться. Она села на плетеную скамейку, вытянула ноги, прислонилась затылком к стене и задремала. Когда она очнулась, солнце уже садилось. Из сада поднимался аромат земли и листвы, умытой дождем. Услыхав доносившиеся с улицы детские голоса, Пенелопа вспомнила последнее прикосновение губ сына перед разлукой и поднесла руку к щеке, словно стараясь удержать тот последний поцелуй – не настоящий поцелуй, а щекочущее движение губ, которое умел делать только он один. Ее сердце переполнилось нежностью. Она встала и спустилась вниз.

Пенелопа вышла из дома и увидела свет в саду профессора. Старик ждал ее к ужину. Но ей не хотелось есть, а главное, хотелось побыть одной. Она присела на ступеньку и уставилась на ворота. Уцепившись за эти железные прутья, Андреа когда-то сделал ей предложение руки и сердца. Как давно это было! Она тогда жила надеждами и любопытством. Ей так хотелось поскорее узнать, что же это такое – взрослая жизнь. Будущее представлялось ей неведомой, обетованной землей.

Переулок за садовой оградой осветился фарами автомобиля. Пенелопа вскинула руку, заслоняясь от слепящего света. Машина затормозила у калитки, распахнулась дверца с водительской стороны, и вышедшая женщина бросилась прямо к ней. Это была Доната, ее закадычная подруга. Изумленная, Пенелопа не сумела скрыть свою досаду.

– Откуда ты взялась? – довольно нелюбезно спросила она.

– Я проделала триста километров, чтобы сюда добраться. Ты могла бы хоть спросить, как я себя чувствую, – обиделась Доната.

– Как ты себя чувствуешь? – неохотно спросила Пенелопа, не поднимаясь со ступеньки.

– Как будто меня поезд переехал, – мрачно ответила Доната.

– Тогда ты ошиблась адресом. Здесь тебе не пункт «Скорой помощи».

– Ты моя лучшая подруга. К кому же мне обратиться в такую минуту, если не к тебе?

– Слушай, я прекрасно справляюсь одна. Я для того и приехала сюда, чтобы побыть одной. Мне не нужны советы ни от тебя, ни от Софии, ни от самого господа бога. Хочу, чтобы меня оставили в покое. Разве я просила тебя о помощи? – набросилась на нее Пенелопа, поднимаясь со ступеньки и двинувшись навстречу Донате. – Как видишь, в доме ремонт, мне негде тебя приютить. Я сама ночую в гостинице. А сейчас сосед ждет меня на ужин.

И тут Пенелопа увидела, что Доната плачет.

– Что с тобой? – устыдившись, с тревогой, спросила Пенелопа.

– Мой брак рухнул. Джованни меня предал, – разрыдалась Доната, бросившись ей на шею.

Пенелопа подумала о Джованни Солчи, идеальном муже, за которого мечтала бы выйти любая женщина: он был хорош собой, положителен, надежен. Ей вспомнилось, как Доната всегда гордилась им и их образцовыми девочками-близнецами. Как часто она сама завидовала Донате! Еще бы! Джованни такой замечательный муж и отец, а Лавиния и Джульетта – прелестные тринадцатилетние девочки: уравновешенные, спокойные, прилежные в учебе, словом, безупречные. И значительная доля заслуги во всем этом принадлежала Джованни. Ей так хотелось, чтобы Андреа был хоть чуточку похож на Джованни.

– Мужчинам доверять нельзя. Все они одинаковы, – с горечью сказала Пенелопа, ласково похлопывая подругу по спине.

– Мой не такой, как все, – всхлипнула Доната. – Ты же знаешь!

– Конечно, знаю. Ты в нем никогда не сомневалась. Твой Джованни – идеальный муж. Все мы так думали. Но в конечном счете выходит, что все мужчины бессовестные эгоисты. Ты сама это поняла. Придется тебе смириться. Я же годами терплю измены Андреа, – сказала Пенелопа с тяжелым вздохом.

…Она вспомнила, как они вчетвером поехали в Лондон, а оттуда на поезде отправились в Рэмзгейт, решив соединить приятное с полезным: весело провести каникулы, а заодно подлечить свой хромающий английский. Они заказали номера в отеле «Прайори», очаровательной деревянно-кирпичной гостинице с викторианской мебелью и хозяйкой, любезной миссис Брюер, как будто сошедшей со страниц романа Диккенса.