Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 110

Ему показалось, что она его ударила. Грудь сдавила боль, и ему стало трудно дышать.

– О боги, Табуба… – простонал он. – Ты ведь не хочешь на самом деле… Нет никаких причин для таких ужасных решений… Ты ведь не думаешь серьезно…

Она плакала.

– Поверь мне, милый брат, с тех пор, как я поняла, что жду ребенка, я не могу думать ни о чем другом, – сказала она. – Нубнофрет никогда не захочет меня принять. Она заявила мне в лицо, что у меня сердце шлюхи. А Гори…

– Что? – резко воскликнул он.

Она покачала головой:

– Ничего. Но прошу тебя, умоляю, исполни мою просьбу. Ты добрый человек и не способен почуять зло, притаившееся прямо под носом. О Гори позаботится фараон, а Шеритра несомненно выйдет замуж за какого-нибудь благородного господина. Это не причинит им страданий! Страдать будет только мой сын, если ты помедлишь со своим решением!

– Нубнофрет, моя Нубнофрет назвала тебя шлюхой? – медленно проговорил он, и Табуба кивнула.

– Да. Клянусь тебе всеми богами, что говорю истинную правду. Перепиши свое завещание, царевич. Если богам будет так угодно, ты собственными глазами увидишь, как наш сын вырастет и станет взрослым, и тогда это уже не будет иметь значения. Если же нет… – Она развела руками. – Я люблю тебя безмерно. И всегда любила. Не разрывай мое сердце, не заставляй покидать тебя.

Хаэмуас утратил способность размышлять здраво. Ему хотелось рассуждать логически, привести ей какие-нибудь разумные доводы, но сознание не повиновалось, его охватил панический ужас оттого, что она права, и оттого, что она может исполнить свою угрозу и покинуть его. «Я не могу без нее, – думал он. – Я не могу вновь вернуться к той жизни, которую вел когда-то. Прежнее существование обернется для меня отчаянием, одиночеством и тоской. Оно будет подобно смерти. Эта женщина изменила меня. С самого начала она перевернула мою жизнь и мою сущность. Я больше не тот Хаэмуас, кого так хорошо знала Нубнофрет, кто был отцом Гори и правой рукой Рамзеса. Я – любовник Табубы, и ничего более». Одним движением сильной руки он сгреб Табубу в охапку, грубо притянул на постель и страстно обнял.

– Что ж, отлично, – прорычал он, уже охваченный безумной лихорадкой не поддающейся контролю страсти. – Хорошо. Я откажу детям Нубнофрет в праве наследования в пользу твоего сына. Но им я об этом не скажу. Иначе они станут ненавидеть тебя еще сильнее.

– Нет никакого резона сообщать им о твоем решении, пока нет никакой опасности, – ответила она. – Благодарю тебя, Хаэмуас.

Он не ответил, он даже не слышал, что она сказала. Его охватила мощная волна желания, она поглотила все мысли, все его существо, и прошло долгое время, прежде чем он оказался в состоянии вновь трезво оценивать происходящее вокруг. К тому времени ночная лампа погасла, а до его слуха доносился вой шакалов из далекой пустыни, раскинувшейся за Саккарой. Город погрузился в глубокую тишину поздней ночи.

ГЛАВА 17

Мучит ли тебя жажда,

И потому ты хочешь покинуть меня?

Вот моя грудь, она полна молоком,

Возьми ее и напейся.

Хаэмуас покинул домик наложниц, когда едва занялась робкая заря, чуть развеявшая ночную тьму. Быстро пройдя к себе, он упал на постель и мгновенно погрузился в глубокий сон. Проснулся он через три часа, когда до его слуха донеслись нежные звуки флейты, а обоняние раздразнили ароматы свежего хлеба и спелых фруктов – смоквы и винограда. Каса как раз поднимал занавеси на окнах, чтобы впустить первые лучи драгоценного утреннего солнца, которое в ближайшие два часа будет безжалостно изгнано.

Хаэмуас позавтракал без большого аппетита, разговор с Табубой накануне вечером не шел у него из головы. И хотя решение уже принято, в его памяти то и дело разрозненными обрывками всплывали ее жалобы и просьбы, равно как и его резоны и возражения. «Она совершенно права, – размышлял он, сплевывая виноградную косточку в ладонь и пристально ее разглядывая. – Мне следовало бы самому предвидеть подобное развитие событий, но я вместо этого предпочел спрятать голову в песке иллюзий. И теперь грубая реальность, холодная, жестокая и беспощадная, настигла нас обоих. Необходимо срочно, сегодня же что-то предпринять, иначе она покинет меня».

– Каса, – позвал он, – распорядись, чтобы Птах-Сеанк пришел ко мне в кабинет. Для него есть работа. Ты уже выбрал для меня на сегодня наряд?

Он закончил завтрак, одним движением руки отослал музыканта, вымылся, оделся и совершил молитвы перед святилищем Тота. «Если только они узнают, что я собираюсь сделать, они возненавидят меня, – думал Хаэмуас, машинально повторяя знакомые древние слова молитвы и поклонения. – Горечь, ярость, предательство – и никто не захочет понять меня. Но в Табубе вся моя жизнь, моя молодость, мой последний амулет против надвигающейся старости и вечной тьмы. Богатства отца так велики, что превосходят воображение обычных людей. Если я умру, он сумеет собрать воедино рассыпавшиеся обломки моей семьи. Уж такую услугу с его стороны я вполне заслужил».

Задув ладанную курильницу, он направился в кабинет. Слуга уже опускал занавеси на окнах, защищая комнату от неумолимых солнечных лучей. Хаэмуас слышал, что в саду трудятся рабочие. Его уже поджидал Птах-Сеанк, он сидел и читал, положив дощечку на пол рядом с собой. При виде Хаэмуаса он встал и поклонился.

– Приветствую тебя, Птах-Сеанк, – сказал Хаэмуас – Подожди еще минуту.

Отвязав с пояса ключик, он прошел во внутреннюю комнату, отомкнул шкатулку, достал свиток и вернулся в главный кабинет. Передав свиток писцу, он занял место за столом.

– Это мое завещание, – объяснил он. – Я хочу, чтобы ты внимательно прочитал, что здесь написано. Завещание состоит из трех частей, в которых говорится о том, как я собираюсь распорядиться своими личными богатствами, а также имениями, подлежащими наследованию. Ты должен провести четкое различие между моими личными владениями и тем имуществом, что причитается мне по праву царской крови. Гори лишается прав на наследство, и это мое окончательное решение. Но я также хочу, чтобы по завещанию он лишился и моего личного наследства. То же самое касается и царевны Шеритры. Не говоря уже о Нубнофрет…

Птах-Сеанк, крепко зажав в руках свиток, пристально смотрел на господина. На лице у него застыло ошеломленное выражение полного непонимания.

– Но, царевич, – неуверенно пролепетал он, – чем прогневил тебя твой сын Гори? Ты хорошо обдумал этот шаг – серьезный шаг, который собираешься сейчас предпринять?

– Разумеется, – раздраженно бросил Хаэмуас. – Моя супруга Табуба ждет ребенка, и этот факт естественным образом диктует необходимость определенных изменений в завещании. Второй экземпляр документа хранится в Обители Жизни в Мемфисе. Возьми мою печать, изыми тот экземпляр и внеси в него все соответствующие изменения. Единственным моим наследником остается еще не родившееся дитя Табубы.

Птах-Сеанк шагнул к нему.

– Царевич, умоляю, подумай хорошо, прежде чем принимать столь важное решение, – умолял он Хаэмуаса. – Если ты по завещанию лишишь Шеритру наследства, она в случае твоей преждевременной кончины останется без приданого, если не успеет выйти замуж, пока ты жив. Что же до царевича Гори…

– Если мне будет интересно выслушать твое мнение, я сам спрошу тебя, – резко оборвал его Хаэмуас. – Тебе что, надо по два раза повторять указания?

– Да, – твердым голосом ответил Птах-Сеанк. Лицо его было бледно. – Полагаю, царевичу лучше еще раз повторить свой приказ.

«Он надеется, что я не смогу принять такого решения, вновь услышав собственными ушами зловещее звучание этих слов, что я испугаюсь и передумаю. Их смысл и в самом деле меня страшит, но я не переменю своего мнения». И он еще раз медленно и отчетливо повторил все слово в слово, чувствуя на себе немигающий, недоуменный взгляд писца. После чего царевич отпустил Птах-Сеанка. Тот поклонился, слегка замешкался, словно собираясь еще что-то добавить, потом, не поворачиваясь спиной, вышел из комнаты. Дверь с легким щелчком закрылась за ним. «Дело сделано, – думал Хаэмуас, положив руки на гладкую поверхность стола и прислушиваясь к приглушенным звукам, доносящимся из сада. – Всего за несколько часов я совершил предательство по отношению к собственным детям, обесчестил себя, но такой ценой Табуба останется при мне. Потом – потом я буду думать о том, что преступил закон Маат, а теперь мне надо спешить к ней, чтобы своими глазами увидеть, как тревожные складки разгладятся у нее на лице, когда я скажу ей, что она и наш сын теперь в безопасности. Глаза у нее загорятся нежным светом, она коснется моего лица своими тонкими пальцами, и тогда я пойму, что поступил единственно правильным образом, выбрал верный путь».