Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 115

Гори сделал нетерпеливый жест, приказывая Антефу продолжать. Тот сидел, уставившись на друга в беспомощном недоумении.

– Дописывай письмо, и я поставлю печать, – сказал он. Антеф пришел в себя. Перо заскрипело по листу папируса, и вскоре он поднялся, положил на стол свиток и передал перо Гори. Царевич прижал кольцо с печаткой к капле горячего воска, заранее приготовленной Антефом. Мало-помалу равновесие и самообладание возвращались к нему.

– Это правда? – спросил Антеф. – Царевич Хаэмуас так обошелся с тобой?

– Да, – кратко бросил Гори.

– Госпожа Табуба… Ты ведь в нее влюблен, правда? – спросил Антеф в смятении.

Гори не стал просить прощения у Антефа за свое обращение с ним в течение нескольких последних месяцев. Он просто протянул ему руку. После секундного колебания Антеф ответил на рукопожатие.

– Я люблю ее, но эта женщина не достойна доброго отношения никого из членов нашей семьи, – мрачно заметил Гори. – Я все расскажу тебе во всех подробностях, Антеф, по пути в Коптос.

– В Коптос? – Антеф даже вздрогнул от неожиданности.

– Да. Прикажи слугам собрать самое необходимое. А мне непременно надо выспаться. Мы отплываем рано утром.

Антеф не мог скрыть изумления.

– А твой отец знает, что мы уезжаем?

– Нет, не знает, и я не собираюсь посвящать его в свои планы. Он все равно заявил, что больше не желает меня видеть. Сделай все, как я сказал, и встретимся завтра у причала спустя час после восхода солнца. Да, Антеф, еще вот что… – Он протянул ему свиток. – Отдай письмо глашатаю и скажи, пусть немедленно отправляется в Пи-Рамзес. Выбери кого-нибудь из домашней прислуги, а не личных посланников отца. Иди же!

Антеф пожал плечами, робко улыбнулся Гори и вышел из комнаты.

«Ну вот, начало положено, – думал Гори. Внезапно он ощутил сильнейший голод. Пододвинув к себе миску, он принялся жадно есть. – Когда я вернусь из Коптоса и привезу с собой доказательства ее обмана и вероломства, она пожалеет, что вообще родилась на свет». Откусив от лукового стебля, вместе с его острым вкусом Гори ощутил на языке сладковатый привкус мести, но одновременно с этим и еще одно, неожиданное и незваное, ощущение внезапно поразило его. Мгновенно вспомнился аромат ее кожи, соленой от пота; Гори воочию увидел перед собой ее закрытые глаза. Он застонал.

Юный царевич не вышел в общий зал к вечерней трапезе. Вместо этого он шагал взад и вперед по комнате, из зала до его слуха доносились обрывки музыки и время от времени смех Табубы. Он сидел, прижавшись лицом к оконной сетке, вдыхая вечерний воздух, который едва ли был намного прохладнее, чем воздух внутри, потом позвал слугу и сыграл с ним несколько партий в сеннет. Гори все время выигрывал.

Понемногу в доме все стихло, и наконец Гори выскользнул из комнаты и пробрался к покоям Шеритры. Он бы, конечно, предпочел скрыться от любых человеческих глаз, но в обоих концах каждого перехода во дворце дежурил часовой, миновать которого незамеченным не было никакой возможности.

Он постучал в дверь Шеритры, и Бакмут впустила его. Вскоре из спальни к нему быстрым шагом вышла и сама Шеритра, запахивая на ходу белое ночное одеяние. «С распущенными волосами и чисто вымытым лицом ей не дашь больше двенадцати», – думал Гори, целуя сестру. Глаза ее были испуганны.

– Гори! – воскликнула она. – Я знаю, что ты сильно повздорил с отцом. Что у вас произошло? Нынче вечером он сказал матушке, что запрещает тебе появляться за общим столом, включая и праздничные пиры. Чем ты так его прогневил?

– То, что я расскажу, тебе придется не по вкусу, – сказал Гори. – Может быть, мы пройдем в спальню?

Вместо ответа Шеритра знаком приказала Бакмут оставаться у входа, а сама провела Гори дальше, вглубь покоев. Она забралась на постель, а брат присел рядом с ней, как он всегда это делал в прежние, спокойные и счастливые времена.

Он рассказал ей обо всем, начав с признания, услышанного от Птах-Сеанка, и заканчивая собственным решением самому без малейших промедлений отправляться в Коптос. Шеритра слушала брата, и ее лицо становилось все более и более мрачным. Когда он говорил о том, как наведался тем днем в домик наложниц, не упуская ни единой подробности, она только охнула и попыталась схватить его за руку, но пока он не замолчал, она не произнесла ни слова. Он закончил рассказ, Шеритра тряхнула головой.

– Услышь я подобные вещи от кого-то другого, не поверила бы ни единому слову, – сказала она. – Ведь все это – полная бессмыслица. Если она вышла за отца, прельстившись его богатством и знатностью, то зачем подвергаться риску разоблачения, соблазняя тебя? А отец влюблен в нее без памяти, до полной потери рассудка, причем уже давно. Он взял бы ее в жены, будь она самой последней шлюхой во всем Мемфисе. К чему все эти тайны? Почему она сразу не сказала ему правду?

– Какую правду? – устало произнес Гори. – Меня не оставляет чувство, что она именно та, за кого себя выдает, – женщина благородного происхождения из знатного рода. Однако она скрывает что-то – это касается ее прошлого, и, стало быть, это какая-то жуткая тайна. Но я все равно выведу ее на чистую воду. Я хочу попросить тебя: сообщи отцу и матери, куда я уехал и зачем, чтобы они не волновались за меня, но, пожалуйста, скажи им об этом не раньше, чем с моего отъезда минет хотя бы неделя.

Она кивнула.

– А Хармину известно, какова на самом деле его мать? – размышляла она вслух. – О, Гори, как я хочу поскорее обручиться с ним, пока ты еще не привез из Коптоса какие-нибудь ужасные вести!

Гори нежно сжал ее руки.

– Послушай меня, – произнес он с жаром. – Ты должна отложить помолвку. Дождись моего возвращения. Прошу тебя, Шеритра, ради твоего же блага, потерпи совсем немного и оставь пока отца в покое. Как знать, какая правда об этом семействе откроется мне в Коптосе!

Шеритра высвободила руки.

– Но я не могу без Хармина! – пылко воскликнула она. – Я жду уже слишком долго. Я тоже заслужила свое счастье. К тому же, – и она натужно улыбнулась, – мне следует выйти замуж как можно скорее, пока с отцом все в порядке, чтобы не лишиться приданого. – И вдруг она разразилась рыданиями. Она обхватила себя руками, а Гори обнял сестру за плечи. – О Гори! – всхлипывала она. – Если бы он любил нас по-прежнему, то никогда не обошелся бы с нами так жестоко. Как это больно!

– Да, я знаю, что больно, Солнышко, – тихим голосом проговорил он. – Но неправда, что он перестал нас любить. Это Табуба его околдовала, ведь еще совсем недавно мы были для него дороже всего на свете. Она – его погибель, а мы должны его спасти. Ну, перестань плакать. Тебе нужно быть сильной и смелой, чтобы мне помочь. Я уже написал деду о наших делах, и скорее всего он вмешается и поможет нам. Самое главное, когда я вернусь, ты должна быть здесь и ждать меня, потому что я, когда приеду, направлюсь прямиком к тебе в покои. А пока молись за меня.

Она обняла брата, поцеловала в шею и в губы.

– Жаль, что в моих силах всего лишь молиться за тебя, Гори! – воскликнула она. – Все это так ужасно!

– Жди письма от деда, – напомнил он сестре, мягко высвобождаясь из ее объятий, – и постарайся сделать так, чтобы отец смягчил свой гнев. Нельзя, чтобы Табуба и дальше продолжала питать его душу ядом.

– Пусть будет тверда твоя поступь, – шептала Шеритра традиционные прощальные напутствия. Он улыбнулся ей, и в этой улыбке было гораздо больше уверенности, чем он чувствовал на самом деле, после чего Бакмут проводила его и закрыла дверь. Со вздохом облегчения Гори вернулся к себе и упал на постель.

Через час после восхода солнца его разбудил Антеф.

– Я решил, ты наверняка забудешь наказать слуге тебя разбудить, – объяснил он с улыбкой, и Гори, быстро сбрасывая ноги на пол, улыбнулся ему в ответ.

– Все время я все забываю, правда? – ответил он, охваченный счастьем при мысли о том, что Антеф сохранил ему верность, несмотря на многие месяцы отчуждения и невнимания с его стороны. – Спасибо тебе, друг.