Искушение фараона - Гейдж Паулина - Страница 96

Птах-Сеанк положил перо. Руки у него дрожали так сильно, что тонкая тростинка скатилась с дощечки и со стуком упала на пол. Он поднял глаза.

– Прошу прощения, царевна, – он запнулся, – но я ведь еще не был в Коптосе. Я отправляюсь завтра поутру. Как же я могу знать о твоем имении и родословной, а тем более посылать в письме сообщение своему господину, если я пока ничего не видел своими глазами?

Она не отвечала, просто смотрела на него сверху вниз сквозь завесу черных распущенных волос, скрестив на груди руки. Она улыбалась, и эта улыбка вовсе не понравилась Птах-Сеанку. Улыбка была недоброй, хищной, по-звериному сверкнули мелкие белые зубы Табубы.

– Любезный Птах-Сеанк, – произнесла она вкрадчивым, притворно-учтивым тоном, – ты в этом доме совсем недавно, так же, впрочем, как и я, но между нами имеется одно существенное различие. Царевич безумно в меня влюблен. Он мне доверяет. Он искренне полагает, что хорошо знает меня. Тогда как тебя он не знает вовсе. Твой отец хотя и был его другом, тем не менее занимал место обыкновенного слуги, таковым навсегда останешься и ты. И достаточно одного дня, чтобы прогнать тебя из этого дома и окончательно уничтожить.

Теперь она улыбалась еще шире, и сердце Птах-Сеанка сковал ледяной страх. Ему казалось, что перед ним – оскалившее зубы дикое животное. Ее взгляд словно проникал в самую душу; сама поза, хотя и непринужденная, свидетельствовала о скрытой силе. Он судорожно сглотнул, попытался заговорить, но не смог произнести ни звука.

– Совсем скоро я стану жить в этом доме, – продолжала она, и на мгновение показался ее розовый язычок, быстро облизнувший губы. – Я могу стать доброй и щедрой госпожой, Птах-Сеанк, а могу и заронить зерно сомнения в душу твоего господина, да так, что совсем скоро и следа не останется от его прежнего доверия и расположения к тебе. Мне отлично известно, что отношения между царевичем и его главным писцом основываются не только на стараниях и умении последнего, но и в немалой степени на его благоразумии. Может, мне стоит намекнуть Хаэмуасу, что ты не умеешь держать язык за зубами? Что о семейных делах этого дома ты распускаешь слухи по всему городу? Что похваляешься тем, будто господин возвеличил тебя и что ты крепко держишь его в руках? – Она склонилась к нему совсем близко, и Птах-Сеанк заметил, как в ее глазах сверкают желтые искорки. – Или же лучше будет, если я стану превозносить перед ним твои таланты, буду рассказывать, какой ты точный, аккуратный и ответственный, как умны и уместны твои замечания? Не забывай, мальчишка, что ты для него все еще темная лошадка, несмотря на все заслуги твоего отца. И покончить с тобой для меня не составит труда.

Птах-Сеанк обрел наконец дар речи.

– Значит, ты хочешь, чтобы я поехал в Коптос и ничего там не делал?

– Именно так. – Она резко выпрямилась, разомкнула руки и, подобрав с пола перо, изящным движением протянула тростинку писцу. – Впиши сюда имя Хаэмуаса и все его титулы, потом запечатай папирус своим собственным значком. Какая, кстати, у тебя печать?

– Знак Тота. Павиан, сидящий на луне, – запинаясь, проговорил он.

Табуба кивнула.

– Ах да, конечно. Давай, делай что говорят, а потом отдашь папирус мне. Когда вернешься из Коптоса, сперва ты должен заехать ко мне, и я передам тебе этот свиток. А потом ты вручишь его царевичу.

– Благородная госпожа, то, о чем ты просишь, достойно презрения! – выпалил Птах-Сеанк, охваченный одновременно и страхом, и яростью, понимая при этом, что каждое слово Табубы – истинная правда и что если он хочет долго и успешно служить своему щедрому и благородному господину, то ему придется сделать все так, как она сказала. Но этот поступок сделает его жизнь невыносимой. Он навсегда останется неприглядной, грязной тайной, навечно соединяющей его с этой беспринципной женщиной, которая до конца дней сделается его кошмаром.

– Достойно презрения дать царевичу то, чего он страстно желает? – спросила она тоном мягкой и спокойной рассудительности. – Конечно нет. А желает он меня и женится на мне, несмотря ни на что; вот только если ему удастся добиться одобрения и от Рамзеса, и от всей истории, он станет чувствовать себя намного счастливее.

Птах-Сеанку больше нечего было сказать. Он взял перо, быстро вписал необходимые строки и передал свиток Табубе. Она знаком показала, что он может подняться. Шатаясь, с дрожащими коленями, он встал с пола.

– И помни, – сказала она, – о том, что здесь произошло, ты не скажешь ни слова ни одной живой душе. Даже когда напьешься. Если же такое случится и об этом станет известно мне, обещаю: я не только опозорю тебя перед всеми – я тебя уничтожу. Ты понимаешь?

Он понимал. Глядя в эти неумолимые, не знающие сомнения глаза, он все сильнее убеждался, что эта женщина не задумываясь приведет в исполнение все свои угрозы. Она, должно быть, заметила, что ее слова возымели желаемое действие, потому что удовлетворенно поджала губы.

– Отлично. Теперь пойди и скажи глашатаю, который ждет в коридоре, пусть объявляет царевне Нубнофрет, что я хочу ее видеть. Я должна выразить ей свое почтение.

Желая сохранить жалкие остатки собственного достоинства, Птах-Сеанк собрал вещи, поклонился и вышел из комнаты. Любое почтение и восхищение, какое он мог бы питать к этой госпоже, умерло в его душе прежде, чем он закрыл за собой дверь, и он со всей ясностью понимал, что до конца своих дней останется в полном распоряжении женщины, единственным чувством к которой у него была ненависть.

Глашатай объявил о посетительнице, и не успело еще затихнуть эхо под высокими сводами покоев Нубнофрет, а Вернуро уже вводила Табубу в комнату царевны. Нубнофрет поднялась из-за стола. Она только что занималась тщательным изучением хозяйственных счетов. По ее слову управляющий тотчас же собрал разбросанные на столе свитки, поклонился обеим госпожам и быстро удалился.

Нубнофрет без улыбки пошла навстречу гостье, Вернуро закрыла двери и уселась в уголке. В глубине комнаты, достаточно далеко, чтобы не слышать разговор, сидела еще одна служанка. Нубнофрет жестом пригласила Табубу пройти в комнату.

– Мне сообщили, что ты приезжаешь, – коротко и сдержанно проговорила она. – И я приношу тебе свои извинения за то, что вынуждена оказать тебе столь поспешный прием. Сегодня весь день я занималась тем, что просматривала документы по расходам на хозяйственные нужды, и мы с моим управляющим едва закончили эту тяжелую работу. – Одним кратким бесстрастным взглядом она окинула наряд гостьи. Табуба поклонилась.

– А я прошу меня простить за то, что выбрала для визита такое неподходящее время, – ответила гостья столь же серьезно и сдержанно. – Я вовсе не хочу понапрасну отнимать у тебя время, царевна. Полагаю, царевич сообщил тебе о своем решении сделать меня своей Второй женой.

Нубнофрет кивнула. Ее любезность приняла форму ледяной вежливости. Такие вопросы не принято обсуждать подобным образом. Согласно существующему порядку, женщина, собирающаяся в скором времени занять место Второй жены, должна ждать, пока от Старшей жены поступит приглашение посетить свой будущий дом и осмотреть покои, в которых ей предстояло поселиться. Если же Старшая жена медлила с подобным приглашением, претендентка во время встречи должна была ждать никак не менее нескольких часов, поддерживая светскую беседу, и лишь потом очень осторожно и ненавязчиво перевести разговор в нужное русло. Краткая вспышка дружеских чувств по отношению к Табубе давно потухла в душе Нубнофрет, и теперь своим поведением гостья забила последний гвоздь в гроб этой скоротечной привязанности.

– Мне хотелось как можно скорее нанести тебе визит, – продолжала Табуба, – чтобы заверить тебя в своем уважении и преданности, а также сказать, что с моим приходом в твоем доме не произойдет никаких перемен.

«Ах ты подлая тварь, – злобно подумала Нубнофрет. – У тебя хватает бесстыдства врываться ко мне без приглашения, а теперь ты нагло предлагаешь мне свое снисхождение».

– Прошу, садись, если угодно, – произнесла она вслух. – Не хочешь ли чего-нибудь выпить?