Агасфер - Гейм Стефан - Страница 50

Вот о чем, по словам господина Агасфера, говорил реббе Йошуа. Факты, лежащие в основе высказанных им мыслей, известны Вам, дорогой коллега, не хуже, чем мне; впрочем, мы научились смиряться с ними, жить, по возможности вытесняя их из сознания. Господин Агасфер признал, что не удосужился спросить, откуда же такие сведения почерпнул Равви — от людей ли, снабдивших его соответствующей литературой, от экспертов или даже от специалистов, непосредственно причастных к делу; во всяком случае, Равви не имел возможности постепенно сжиться с нашим атомным веком, привыкнуть к тому безумию, которое стало казаться нам вполне естественным; столкнувшись со всем этим внезапно, по прошествии добрых девятнадцати веков, которые минули с тех пор, когда была пролита его кровь во искупление грехов людских, он испытал глубочайшее потрясение.

Многие задавались умозрительным вопросом, как бы повел себя Христос, что бы сказал он, вернись он сейчас на землю; возможно, и Вы, дорогой профессор, были в числе вопрошающих, несмотря на Ваши атеистические убеждения. По свидетельству Вечного жида, единственного человека, который может опознать реббе Йошуа и подтвердить его возращение, новое пришествие состоялось. Дан ли ответ на тот вопрос? Господин Агасфер полагает, что дан. Пусть косвенным образом, но на него ответил сам реббе Йошуа, а именно на Голгофе, там, где когда-то стоял крест. Они пошли туда после того, как Агасфер убедил Равви сменить грязное и разорванное одеяние на белый бурнус, который носят бедуины; там Равви, подняв очи к небу, внезапно воскликнул: Эли, Эли, неужели все оказалось напрасным — Нагорная проповедь и крестные муки? Агнец убит, но жертва не принята?

Потом он надолго умолк. Вокруг него начала собираться толпа — местные жители, туристы, паломники, среди последних была группа священников разных христианских вероисповеданий, каждый в своем конфессиональном облачении, и все они уставились на реббе, будто видели привидение, а одна молоденькая белобрысая и патлатая американка восторженно заверещала: «Doesn't he look just like Jesus Christ?»* [Разве он не похож на Христа? (англ.)] Равви, оторванный этим восклицанием от своих раздумий, растерянно поднял, словно благословляя, искалеченную стигмой руку, но снова опустил ее; толпа расступилась перед ним, и он ушел через образовавшийся коридор, причем странным образом ни один из фотоаппаратов не щелкнул, хотя они были у многих.

Мне оставалось лишь выяснить личную реакцию господина Агасфера на это событие. Особенно расспрашивать его не пришлось, он сам признался, что возвращение реббе Йошуа потрясло его довольно сильно, поскольку от этого возвращения зависит его судьба. Ведь основная часть зарока «ты же останешься и пребудешь, пока я не прииду» исполнилась, поэтому следует предположить исполнение и того, что содержалось в зароке implicite* [Имплицитно; в скрытом виде, неявно (лат.)], — после возвращения реббе Йошуа Вечный жид умрет и будет отринут, так что ему, Агасферу, надо успеть уладить кое-какие дела.

Надеюсь, дорогой коллега, Вы поймете мое волнение, с которым я пишу эти строки, а также мою радость, что именно Вам, убежденному скептику и марксисту, я сообщаю первому об удивительном и знаменательном, пусть пока лишь из единственного источника засвидетельствованном событии, каким явилось недавнее возвращение реббе Йошуа. Обо всем этом, как и о других интересующих Вас вещах, Вы сможете побеседовать с господином Агасфером и со мной, когда мы посетим столицу Германской Демократической Республики; я уверен, что наша встреча будет интересной и плодотворной. А пока сердечно кланяюсь Вам,

Ваш Иоханаан Лейхтентрагер

Еврейский университет

Иерусалим.

Глава двадцать шестая

в которой Равви и Агасфер отправляются искать Бога и после ряда злоключений встречают старца, который знает тайну Книги жизни за семью печатями и который вызывает Равви на опрометчивый спор.

Мы ищем.

Я, Агасфер, прошагал ошую Равви сорок дней и ночей в поисках Бога. Но Он не являлся нам, вокруг нас была лишь пустыня, серая бескрайность Шеола, в которой все тонет и исчезает. Равви был полон уныния и страха, он спрашивал меня: Кто мы такие, чтобы перечить Господу и судить по нашим меркам об Его воле? Ведь в Нем начало и конец, Он был прежде времени и будет после, власть Его не имеет предела.

Но чем был бы Господь без нас, отвечал я. Гласом, вопиющим без отклика, силой без приложения к делу, замыслом без исполнения.

Минули еще сорок дней и ночей в поисках Господа, и Равви опять спросил: А что, если Его вовсе нет? Вдруг мир и мы сами окажемся лишь сном, который развеется, словно туман на ветру?

Равви, ответил я, если вера может передвинуть гору, то вера может и создать ее; нужно верить изо всех сил, тогда ты найдешь Отца своего.

И тут серая пустыня будто расступилась, воссиял свет, указавший нам путь, в конце которого перед нами возник дворец из золота, серебра и драгоценного кедра, все сработано искуснейшими строителями и мастерами; семь врат дворца охраняли семеро стражников, каждый в броне и с огненным мечом, но Равви смело вошел в седьмые ворота и прошествовал в седьмые покои, где стоял изукрашенный драгоценными каменьями престол, переливающийся всеми цветами радуги, на престоле восседал некто в шелках, с завитыми волосами и перстнями на пальцах, прекрасный, как ангел; он сказал: Я — царь царей! Я давно жду тебя, сын мой.

Равви, сказал я, если это твой отец, поговори с ним.

Но Равви ответил: Не признаю его.

Чело царя царей помрачнело от гнева, прибежали семеро вооруженных стражников, схватили Равви и выдворили его из седьмых ворот в пустыню. Но свет над дорогой не погас, она привела нас к храму, который был выше и роскошнее, чем дворец царя царей, здесь было больше серебра, золота, кедрового дерева, и построен он был искуснее; во семи дворах храма перед семью алтарями совершали молитвы семеро священников, каждый с огненной жертвенной чашей; Равви прошел через седьмой двор в седьмой придел, где курился ладан, дорогие благовония, стояла церковная утварь, изукрашенная драгоценными каменьями, которые переливались всеми цветами радуги; в этом приделе находился некто в белом, вкруг его головы сиял нимб; он молвил: Я — святейший из святейших! Я ждал тебя, сын мой.

Равви, сказал я опять, если это твой отец, поговори с ним.

Но Равви ответил: Этого я тоже не признаю.

Лик святейшего из святейших потемнел от гнева, семеро священников набросились на Равви, схватили его и вытолкали с седьмого двора в пустыню. Но свет над нашей дорогой не погас, только сама она, узкая, круто устремилась вверх, сбоку от нее разверзлись пропасти; дорога привела нас к камню, на котором сидел древний старец; в руках он держал посох и чертил им у ног своих письмена, но ветер тут же сдувал песок и стирал написанное.

Я сказал в третий раз: Равви, если это твой отец, поговори с ним.

Равви, склонившись к пишущему, спросил: Что ты тут делаешь, старик?

Тот, продолжая чертить, ответил: Разве не видишь, сын мой? Пишу Книгу жизни, что за семью печатями.

Но ты же пишешь на песке, сказал Равви, дунет ветер и все сотрет.

Да, проговорил старец, в том-то и тайна этой Книги.

Ужаснувшись, Равви побледнел, но затем все-таки сказал: Ведь это Ты создал из пустоты мир со днем и ночью, с водами и сушей, со всеми живыми тварями.

Да, я, проговорил старец.

И все это может навсегда исчезнуть, будто ничего и не было, спросил Равви, все окажется лишь случайным следом, который можно затоптать и стереть?

Старец перестал писать, отложил посох, покачал головой и сказал: Когда-то я был полон рвения и веры, любил мой народ или гневался на него, если он того заслуживал, карал его потопом, огнем небесным, посылал ангелов и пророков и, наконец, послал тебя, моего единственного сына. Но сам видишь, что из этого вышло.

Вонючее болото, в котором все твари алчут сожрать друг друга, сказал Равви, царство ужаса, где закон служит только разрушению.