Книга царя Давида - Гейм Стефан - Страница 26

…Иевосфей позвал нас в свой дворец, где он восседает на троне меж двух деревянных херувимов, покрашенных желтой краской, потому что у него совсем нету золота. Иевосфей сказал нам: «Знаю, вы и ваши люди верно служили дому отца моего Саула и вы сделаете то, что угодно Господу. Авенир поскачет в Хеврон с двадцатью всадниками и с моей сестрой Мелхолой, которую я забрал от Фалтия; там он должен заключить с Давидом мир и союз, чтобы потом мы смогли опять воевать против него. Но пусть Бог то и то со мною сделает, если Авенир не задумал предать меня сыну Иессея, ибо была у нас ссора, мы поругались из-за Рицпы, наложницы моего отца, и Авенир грозил мне, что поставит на престол Давида над Израилем и над Иудою, от Дана до Вирсавии; он думает, я позабыл о ссоре, однако я помню каждое слово, ибо не глупее Авенира. Поэтому я велю вам, Баана и Рихав: скачите со своими отрядами следом, нападите на Авенира, поразите под пятое ребро, принесите мне его голову, а за это я сделаю вас военачальниками и откажу вам десятину от колена Ефремова; мою же сестру Мелхолу приведите ко мне в целости и сохранности…

(В архиве Сераии нашелся еще один черепок, представляющий определенный интерес. Судя по содержанию и почерку, это было еще одно донесение от Баана и Рихава.)

..что касается распоряжения царской казне отписать нам для последующего получения триста пятьдесят голов скота каждому, а именно по девяносто коров, десять быков, сто двадцать пять овец и сто двадцать пять коз, либо их стоимость серебром, то на такие условия мы согласны; сердца наши обливаются кровью от известия, что сын Иессеев находится в стесненных обстоятельствах, а потому не может вознаградить нас за оказанные услуги полной мерой.

Оценка — не мое дело. Я лишь отбираю факты и привожу их в некоторый порядок, ведь я — только скромный служитель в доме знания: моя задача — по мере сил восстановить события, понять их ход. Но у слова своя жизнь, которая противится усекновению, насилию, обузданию; слово — двусмысленно, оно скрывает истину и обнажает ее одновременно, поэтому за каждой строкой притаилась опасность.

Господи Боже мой, почему изо всех Твоих чад именно я избран для того, чтобы вернуть мертвого царя из его могилы? Чем больше я узнаю про него, тем больше сливаюсь с ним; он словно нарост, опухоль на теле моем; хочу выжечь его и не могу.

Иоав наверняка знал, что произошло, когда Авенир приехал к Давиду. Но Иоав больше ничего мне не скажет, да я и сам опасаюсь навещать его без разрешения Ваней, который относится ко мне с подозрением.

Значит, остается только принцесса Мелхола, ведь она прибыла из Маханаима в Хеврон вместе с Авениром. Ей ли не помнить тогдашних событий? Однако Мелхола меня к себе не зовет, а я — кто я такой, чтобы требовать приема у царской дочери, которая дважды была женой царя?

В конце концов я послал к Аменхотепу человека с пожеланиями долгих лет жизни и благополучия, а также с просьбой уделить мне немного своего драгоценного времени. Аменхотеп ответил, что послезавтра в полдень мог бы отобедать со мной в харчевне, которую царское ведомство по делам харчевен и гостиниц открыло для сынов Израиля, подвизающихся на художественном поприще, то есть певцов, сказителей, гусляров, трубачей, храмостроителей, мозаичников, а также для составителей ученых трактатов о том, как следует петь, рассказывать легенды, играть на гуслях и трубах, строить храмы и складывать мозаики.

К назначенному сроку я пришел в эту харчевню, меня провели во вполне просторную залу, набитую, однако, людьми, толпящимися вокруг вертела, на котором весьма неопрятный повар жарил довольно-таки старого барана; того, кто смог урвать кусок мяса, оттесняли те, кому пока ничего не досталось; раздавалась брань, слышались вопли. Среди давки я заметил Иорайю, Иаакана и Мешулама, сказителей предания о великой победе Давида над Голиафом. Каждый из них размахивал здоровенной костью с ошметками мяса и без разбора лупил ею по голове любого, кто подворачивался под руку; увидев меня, они бросились ко мне с криком: — Господин, подтверди этим обжорам, что нас, как знатоков своего ремесла, приглашали в комиссию по составлению Единственно истинной и авторитетной, исторически достоверной и официально одобренной Книги об удивительной судьбе и т. д., стало быть, у нас есть полное право вкусить от сего дара Божьего, который жарится на вертеле; кое-кто из присутствующих хоть и учен, но низок в поступках, завистлив, а потому отказывается признавать нас, потому и достались нам лишь эти мослы, вчерашние объедки.

Я подтвердил, что Иорайю, Иаакана и Мешулама приглашали в царскую комиссию, где они рассказывали предания о великой победе Давида над Голиафом, причем их тексты совпали дословно; пророк Нафан назвал это чудом.

Иорайя, Иаакан и Мешулам вновь завопили:

— Вот именно! Слыхали, искусники с тонкими голосами и изысканными манерами, не желающие уступить простым сказителям народных преданий ни кусочка от дара Божьего? Слыхали, что мы совершили чудо? Погодите, настанет срок, Господь прогонит вас от котлов мясных, а царские денежки потекут в наши кошельки, ибо вам с вашими выкрутасами, цветистостью и изысками не понять, что от вас требуется, вам никогда не расположить к себе таких вельмож, как пророк Нафан.

Толпа почтительно расступилась и пропустила Иорайю, Иаакана и Мешулама к вертелу, где они отодрали себе от курдюка по куску сала, а от филейной части по куску мяса, после чего вернулись назад, примостились у моих ног и принялись жадно чавкать. В это время два охранника гаркнули с порога:

— Расступись, подонки! А ну, подхалимы, льстецы и лизоблюды, дай пройти могущественному и благородному господину Аменхотепу, главному царскому евнуху, под присмотром которого находятся жены и наложницы царя, а также вдовы отца нашего царя!

— Все низко поклонились, некоторые даже пали ниц прямо на пол среди объедков и мусора. Аменхотеп явился во всем своем великолепии. Смотритель харчевни почтительно приветствовал его; проходя через залу мимо вертела, Аменхотеп приподнял расшитый край своих дорогих одежд, покачал головой, сокрушаясь о диких нравах сынов Израиля и о вони, исторгаемой бараньей тушей; меня же он милостиво пригласил знаком следовать за собой. Нас проводили в отдельные покои с видом на тенистый садик, на столике перед нами стояли блюда с изысканными кушаньями — маринованными луковицами, свежим зеленым луком, нежнейшими анчоусами, грибами в уксусе, а главное — гордостью здешнего повара — ягнячьими глазами, глядящими на нас сквозь полупрозрачный кисель, который египтяне называют студнем. Смотритель хлопнул в ладоши, к нам подбежали три юные подавальщицы, нагие до пояса — их нежные груди подрагивали при каждом шаге; они принесли черепаший суп, превосходное белое вино из царских виноградников Ваал-Гамона, а также пропитанных маслом и запеченных в виноградных листьях неоперившихся голубков, охлажденную в колодце дыню, яблоки с сыром и чашу сладкого темного вина из сушеного винограда.

Закончив трапезу, Аменхотеп вытер губы салфеткой из тонкого биссийского полотна и проговорил:

— А обед недурен, не правда ли, Ефан?

Я поддакнул ему, сказал, что отобедал с огромным удовольствием и вообще не мог себе представить, насколько великолепно обслуживают и готовят в харчевне, принадлежащей правительственному ведомству.

Аменхотеп философски заметил:

— Значит, Ефан, далеко не все, что делают слуги правительства, бывает скверно, некачественно, не отличается выдумкой. Заимей хорошие отношения со смотрителем сего заведения, подмажь его соразмерной мздой, тогда и ты получишь изысканные яства, и приветят тебя. Если же полагаться лишь на людскую добросовестность и верность долгу, то обслуживать тебя станут в последнюю очередь, а то и вовсе не станут, в супе же у тебя окажется песок, в колбасе — волосья.

— Печально, — сказал я и отпил сладкого темного вина. — Но разве не должны люди следовать Закону, слову Божьему, заветам мудрецов и пророков?

Аменхотеп внимательно взглянул на меня из-под своих подкрашенных век: