Время жалящих стрел - О'Найт Натали - Страница 89

– Что ты знаешь о путях господних, южанин, – усмехнулась жрица. – Но довольно слов! Отвори дверь и пропусти нас к графу!

Стражник удивленно оглянулся вокруг. Как странно. Почему она говорит «мы»? Разве она пришла не одна? Хотя кто их разберет, этих митрианок! Живут, как отшельницы, в дальних монастырях. Все у них не как у людей…

– Мне строго-настрого приказано никого не пускать без доклада, – проворчал он. – Я знаю, что слуг Митры велено пропускать везде. Но поймите, тут особый случай! Граф еще не оправился от болезни.

– Тем лучше! Мы поможем встать ему на ноги!

Должно быть, в храме Митры она занимает не последнее место, подумалось стражнику. Возможно даже, наставница послушниц. У него у самого мать ушла в монастырь после смерти отца – он кое-что слышал об обычаях митрианок и слегка побаивался их. Правда, у него на родине все по-другому. По крайней мере там человек не будет говорить о себе «мы», словно он пришел с компанией приятелей.

А эти митрианки… Странные они, сказать по правде. Называют себя «матерями», и ведут соответственно, точно и впрямь все мужчины на свете – их сыновья. Сыновья непослушные, строптивые, которых не исправишь иначе как хорошей поркой.

И эта, видать, не лучше прочих своих сестер.

Часовой усмехнулся в усы.

– Да на что вам наш хозяин, матушка? – сделал он последнюю попытку. – В Пуантене у себя граф, может, еще и жертвует храмам, но здесь, в столице…

Он многозначительно подмигнул, словно намекая на ряд обстоятельств, обоим собеседникам известных, но о которых вслух все же говорить было небезопасно.

Казалось, он готов болтать так до бесконечности, обрадованный возможностью хоть немного развеять скуку. Служба в последние дни шла вяло. Раненый, граф никуда не выезжал, эскорт был ему не нужен. А стоять на часах у дверей, где ни в кости не сыграть, ни словом ни с кем не перемолвиться – тоска смертная.

Пристройка, гордо именовавшаяся Пуантенским Павильоном, где находились покои графа, в действительности представляла собой приземистую обветшавшую башню всего в три этажа высотой, на самых задворках королевского дворца.

Здесь и в самые шумные дни было необычайно тихо. Не долетал сюда ни уличный гул, ни суета основных покоев. Липы, которыми засажен был крохотный, убранный серым гравием дворик перед павильоном, шелестели остатками листвы, неудержимо напоминая о сельской жизни.

Даже пахло тут как-то не по-городскому.

Иной, возможно, усмотрел бы намеренное оскорбление в том, что во дворце ему отведен столь непрестижный угол, – однако Троцеро Пуантенского подобные вещи не задевали. Он ценил уединенность своих покоев. И, скорее всего, не подозревал даже, что кто-то из стражников может не разделять его пристрастий.

– Так что, матушка, попытайте лучше счастья в другом месте, – закончил с добродушной усмешкой вояка. – Благословите нас на прощанье – и ступайте себе прочь.

В иное время, возможно, гневное ворчание, донесшееся из-под низко надвинутого капюшона, насторожило или даже рассердило бы стражника. Но он отстоял полдня на часах, его разморило от безделья, и сейчас, когда день уже клонился к вечеру, душа жаждала покоя. Негодование монашки лишь позабавило его.

– Матушка… – примирительно начал он.

Но женщина не дала ему договорить. Голос ее, низкий и хрипловатый, буквально сочился ядом, когда она отчеканила:

– Не зови нас матушкой, болван! Любая честная мать, имея такого сына, как ты, почла бы за благо утопить его во младенчестве и ежечасно возносила бы хвалы Митре, за то, что он дал ей силы сделать это!

Эге! А она оказывается злюка! Вон как разошлась… И как только Митра терпит таких сварливых служительниц?

Будь пуантенец понаблюдательнее, он сообразил бы, что эта неожиданная, ничем не оправданная вспышка гнева едва ли может быть направлена на него лично, и скорее всего, он, сам того не ведая, послужил лишь поводом для странной гостьи выплеснуть затаенную ярость. Однако жизнь солдата едва ли располагает к философствованиям, и единственное, что ощутил стражник, было удивление, а затем испуг. Набожный сын набожной матери, он не хотел бы настроить против себя одну из святых сестер.

– Прошу простить, если оскорбил вас ненароком, добрая мать, – произнес он с достоинством, стараясь не выдать охватившего его смущения. – Однако мне строго приказано не пускать тех, кого граф сам не приглашал. У него почти никто и не бывает.

– Так и что же? – Тон женщины чуть заметно смягчился. Она приняла извинения стражника. – Откуда тебе знать, что он не ждет нас?

Столь простая мысль не приходила ему в голову. Воин почесал голову под шлемом.

– Да мне, вроде, никто не говорил…

– Ну так спроси! – рявкнула жрица, явно теряя терпение.

Про себя стражник пожалел несчастных послушниц, вынужденных изо дня в день терпеть ее нрав.

– Сходи и спроси, примет ли он настоятельницу храма Святой Фредегонды Шамарской?

Ого! Она и вправду не простая монахиня… Как знать, может, сиятельный граф и вправду ждет ее. Может, ее специально позвали попотчевать раненого целебными бальзамами?

По правде сказать, о Святой Фредегонде стражнику ничего не было известно. Однако жрица говорила уверенно, и спорить с ней было непросто. К тому же, Митра их ведает, этих шамарцев. У них все не по-человечески. Где еще в Аквилонии додумаются записывать в святые обычных людей, пусть и потрудившихся во славу Митры, – да еще ставить храмы в их честь?!

Пожав плечами, он приоткрыл левую створку двери, более узкую и легкую, которую единственную отворяли для менее важных посетителей.

– Тарван, – кликнул он приятеля, меланхолично кидавшего кости в крохотной приемной у дверей. – Скажи там, пусть передадут графу… Монашенка его спрашивает – из храма Фредегонды.

– Фредегонды Шамарской, – процедила женщина, и он послушно повторил:

– Да, Фредегонды Шамарской.

О чем-то это имя говорило ему, но он никак не мог припомнить… Да тут еще напарник, которому явно лень было двигаться с места, пустился в пререкания. А этого он уже стерпеть не мог.

– Тарван, клянусь Митрой! Оторви задницу от лавки, если не хочешь получить тумаков! Ты мне еще спорить будешь. Пошел вон, кому сказано!

Он удовлетворенно проследил, как тот неохотно встал и двинулся к двери, ведущей в личные покои графа.

– Да поживее давай, – пробурчал он ему вслед и обернулся к терпеливо ожидающей в коридоре настоятельнице.

Должно быть, подсознательно он ожидал от нее похвалы. Она до такой степени напомнила ему мать, что невольно хотелось угодить ей, добиться одобрения. Однако он был разочарован. Из-под капюшона не донеслось ни звука. Должно быть, еще сердится, невольно подумал пуантенец.

Нет, ну до чего же она напоминала ему мать!

В неловком молчании они дождались возвращения Тарвана. Стражник отметил с удивлением, как торопливо тот бежит к ним.

– Сказал пригласить войти, – объявил стражник запыхавшись.

В голосе было недоумение. Должно быть, что-то странное услышал он от графа.

Про себя первый стражник подумал, что надо будет расспросить напарника, как только уйдет монахиня. Что-то необычное было во всей этой истории.

А пока он с почтением отворил перед женщиной дверь. Лишь в последний миг он спохватился, чтобы не открыть и вторую створку, – это было бы уже слишком.

Но почему-то ему стоило большого труда не сделать этого.

Царственной походкой женщина вплыла в приемную. Тарван поспешил за ней.

Часовой со вздохом затворил дверь и вернулся на свой пост, с ненавистью озирая тихий пост, где никогда ничего не происходило.

Но если бы ему хоть однажды довелось побывать в далекой мглистой стране, что лежала к востоку от Аквилонии, то он никогда бы не впустил странную гостью, ибо мигом заподозрил бы неладное.

Ряса на таинственной гостье была немедийская.

Троцеро, граф Пуантенский, принял гостью в малой приемной, примыкающей к его опочивальне.

Ему стоило трудов подняться с ложа, но не в его правилах было принимать женщину, не приведя себя в надлежащий вид.