Время жалящих стрел - О'Найт Натали - Страница 90

Тем более ту, что произнесла столь странные слова.

Малая приемная ничем не напоминала остальные покои Лурда, где знаменитая аквилонская роскошь буквально сочилась из всех щелей. Это была скупо обставленная зала, темная и холодная, убранство и атмосфера которой ничуть не располагали к сердечному общению. Из мебели здесь было лишь господское кресло церемонное, с высокой деревянной спинкой и подлокотниками в форме грифонов, где и восседал сейчас граф, и еще один неудобный стул напротив, куда, не дожидаясь приглашения, уселась монашка, и небольшой столик, на котором не было сейчас ни угощения, ни вина.

Над камином красовался фамильный щит Пуантенских властителей. Обшитые дубовыми панелями стены были увешаны оружием и боевыми штандартами. Все в малой приемной настраивало на деловой разговор, короткий и не всегда приятный.

Однако сейчас, похоже, граф отнюдь не спешил поскорее завершить беседу и даже просто прервать молчание. Впившись взглядом в лицо гости, он точно пытался угадать ее черты под капюшоном. Лицо графа, бледность которого не мог скрыть даже загар, словно бы окаменело. Как зачарованный, Троцеро не сводил с гостьи взгляда. Наконец решительным движением, будто разрушая опутавшие его чары, он подтянул повыше волчью шкуру, укрывавшую ему ноги, и отвел глаза.

– Госпожа моя, – произнес он хрипло, делая над собой заметное усилие.

Казалось, ему стоит большого труда сохранить власть над собой.

– Я называю вас госпожой, а не сестрой, ибо вижу – ваше облачение скроено по бельверускому образцу. Но в Немедии нет женских обителей Солнцеликого. Стало быть, вы обрядились в чужое платье, чтобы беспрепятственно проникнуть ко мне. Что же все это значит?

Гостья молчала.

Граф повторил попытку.

– Имя, пользуясь которым вы проникли ко мне, также требует объяснений. Я жду!

Женщина, сидевшая напротив, словно бы и не ощутила напряжения, сгустившегося в комнате. Она сидела, выпрямившись, преисполненная собственного достоинства, точно королева, дающая аудиенцию придворному.

И не спешила отвечать на вопрос хозяина.

– Ты нервничаешь, Троцеро, – произнесла она наконец, когда граф уже готов был повторить свой вопрос, уверившись, что гостья его не услышала.

Слабая насмешка проглядывала сквозь внешнее равнодушие.

– И ты постарел. Мы видели это в дыму остролиста. Но наяву все куда отчетливей.

– Госпожа…

Граф зашелся в кашле. Приступ этот, казалось, совершенно лишил его сил, и следующие слова он произнес задыхаясь, так что они прозвучали почти мольбой.

– …госпожа, ваши речи мне странны. Имя, что вы назвали – оно заставляет предположить вещи, в которые я не осмеливаюсь поверить. Скажите же, что привело вас ко мне!

Женщина чуть заметно передернула плечами. В голосе ее слышалось теперь неприкрытое презрение.

– Похоже, к старости ты стал труслив, Троцеро. Иначе ты никогда не позволил бы немедийскому волку взять верх над собой. Где твоя твердая рука, не знающая промаха? Где упрямый взгляд и горделивая осанка? Твои глаза потускнели. Былой пыл в них угас. Немощь одолевает тебя, Троцеро! И от нее некуда спрятаться.

Пуантенский нобиль нахмурился. Похоже, эта карга издевается над ним. Его рука потянулась к колокольчику.

Гостья покачала головой.

– Еще не время звать слуг, Троцеро. Наша беседа только началась. Взгляни на нас получше! Разве тебе ничего не напоминают эти руки?

Она вынула из просторных рукавов ладони, и пуантенец невольно вздрогнул, увидев непомерно длинные когти. Это не укрылось от пришедшей.

– Ты кривишься, Троцеро! Тебе противно видеть наши пальцы, обожженные Черным Пламенем Нергала. Вспомни, ты когда-то покрывал их поцелуями – каждый ноготок – и шептал при этом слова любви…

С губ графа слетел чуть слышный стон.

От лица его отхлынула кровь. Ужасающая бледность залила похудевшее лицо, сделав похожим на привидение. Казалось, еще немного, и он лишится чувств.

– Да, я старею, – прошептал он сам себе. – Чувства обманывают меня! Глаза и слух насмехаются надо мной. Невозможно, чтобы ты была ею. Той, что была мне дороже всего на свете. Той, что подарила мне краткий миг любви и жизнь, полную страданий… Она умерла, и воды Тайбора поглотили ее прекрасное тело. Прочь, нежить! Ведьма, явившаяся терзать мою память! Кто из моих врагов послал тебя?

Желтая фигура вскочила.

– Да, Троцеро! Ты прав. Ведьма! Ведьма из глубин мрака. Ведьма, бросившая вызов самому Сонцерогому. И ты любил эту ведьму!

Троцеро застонал, схватившись за раненый бок.

Митра, за что ты гневаешься на меня? Неужели ты вызвал из глубин Преисподних призрака, чтобы напомнить мне о том, что я почел бы за благо забыть навсегда! За что ты караешь меня? Не возносил ли я тебе обильные жертвы из златорогих тельцов, не окроплял ли вином и можжевеловым соком твои алтари, не искоренил ли зло культа Асуры, ради твоего торжества?!

Эта старая, страшная ведьма не может быть той, которую я любил без памяти! Та ушла навсегда, и я похоронил ее в своем сердце молодой и прекрасной. Так неужели через двадцать зим моя любовь вернулась ко мне в виде старухи с морщинистой кожей?

О, как несправедливы боги!

– Прочь! – прохрипел он. – Прочь, кто бы ты не была! Нельзя дважды сорвать с ветки плод! И не может воскреснуть то, что умерло.

Его собеседница усмехнулась.

– Как видишь – может, Троцеро. Прошлое нельзя убить! Оно живет вместе с нами. И старится вместе с нами. Юнец, вспоминающий о детских годах, совсем не то, что старец, грезящий об утраченной юности. Прошлое таково, каким мы его видим, пуантенец!

– Но зачем, зачем ты здесь? И как могло случиться, что ты жива? Или ты призрак той, что звалась…

– …Мелани. Потом Фредегондой Антуйской. А ныне зовется Марной!

Граф вскочил с кресла, позабыв о ране. Чувства, обуревавшие его, были так сильны, что он упал на колени и зарыдал.

– Мелани, моя Мелани! Теперь я вижу, что это ты! Но как могло случиться такое? Должно быть, я зря сетовал на гнев богов. Небожители услышали мои молитвы, что я не уставал твердить двадцать зим, и вернули мне тебя! Я узнаю твой голос, твои руки, твой прямой стан. Все эти годы не изменили тебя, Мелани, и я по-прежнему люблю мою принцессу.

Марна отстранилась и глухо промолвила:

– Не стоит обманывать себя, Троцеро. Ты любишь не нас… не меня, но свою любовь ко мне. Именно ее ты пестовал с заботой матери, нянчащей свое дитя. Все эти годы ты упивался собой и любовался своим чувством. Гордился своей верностью погибшей возлюбленной, смаковал то, что не завел себе новую подругу. Но случилось ли это оттого, что ты так любил дочь Хагена?

– Да, да я любил тебя больше жизни!

– Нет, Троцеро! Ты только прикрывался воспоминаниями, чтобы оправдать то малодушие, с которым прожил все эти годы. С детства ты был слаб и боязлив и таковым остался и доселе! И все твои хваленые подвиги – ничто иное, как желание доказать себе и другим, что ты отважный воитель, а не хилый последыш, трясущийся в своей спальне от звука шагов палачей Алоизо, любовника твоей матери. Будь честен перед собой хотя бы сейчас.

Огромным усилием воли граф взял себя в руки.

Он поднялся с колен, чуть поморщившись, почувствовав, как сукровица от вновь открывшейся раны пропитывает его камзол и, подойдя к креслу, тяжело опустился в него.

Пошарив трясущейся рукой в кармане, он нащупал небольшую сулею – плоскую бутылочку – и, откупорив ее, сделал большой глоток.

Лароченское вино, перемешанное с целебными травами, растеклось огнем по жилам, взбодрив его и придав ясности уму.

Он посмотрел на дочь короля Хагена, и взор его был по-прежнему ясен.

– Наверное ты права, Фредегонда, – вздохнул он, – моя любовь умерла вместе с тобой. Но ты воскресла, пусть в другом обличье и под другим именем, а ей суждено быть погребенной навеки под гнетом прожитых лет. Зачем ты пришла ко мне? Ведь не для того же, чтобы усомниться в моих былых чувствах?

– Ты прав! – подтвердила Марна, и графу показалось, что она едва сдерживает слезы. – Не время говорить о мертвых, поговорим лучше о живых!