Благородный дом. Роман о Гонконге. - Егоров Игорь Александрович - Страница 88

— Прошу прощения, старина.

Пламм вышел, прикрыв за собой дверь. Это была его личная спальня, которой он иногда пользовался, когда работал допоздна. Небольшая, очень аккуратно прибранная комната, со звукоизоляцией, оборудованная как судовая каюта: встроенная койка, колонки «хай-фай», из которых доносилась музыка, небольшая автономная плита и холодильник. У одной из стен располагался огромный набор сложной приёмо-передающей техники радиолюбителя-коротковолновика. Это было неизменным хобби Джейсона Пламма с детских лет.

Он поднял трубку:

— Да?

— Мистера Лоп-сина, пожалуйста, — произнес женский голос.

— Здесь нет никакого мистера Лоп-тина, — непринужденно ответил он. — Извините, вы ошиблись.

— Я хочу оставить сообщение.

— Вы ошиблись. Поищите номер в телефонном справочнике.

— Срочное сообщение для «Артура»: Центр радировал, что встреча переносится на послезавтра. Готовность для приема срочных инструкций на шесть ноль-ноль. — Трубка замолчала. Снова послышался тоновый сигнал.

Пламм нахмурился, кладя трубку на рычаг.

Стоя у планшира своей джонки вместе с Пуном Хорошая Погода, Четырехпалый У наблюдал, как Горнт садится в высланный за ним сампан.

— Не очень-то он изменился за все это время, верно? — рассеянно сказал У, и его прищуренные глаза сверкнули.

— Для меня все заморские дьяволы на одно лицо, это точно. Сколько лет прошло? Десять? — спросил Пун, почесывая геморрой.

— Нет, теперь уже почти двенадцать. Хорошие были времена, хейя, — промолвил У. — Много прибыли. Очень хорошо, проскальзывали вверх по реке в Кантон, мимо заморских дьяволов и их лакеев, и люди председателя Мао радостно встречали нас. Да. Везде у нас были свои люди, и ни одного заморского дьявола — и ни одного жирного чиновника, желающего, чтобы его умаслили «ароматной смазкой». Тогда можно было навещать всю свою семью и друзей — и никаких проблем, хейя? Не то что сейчас, хейя!

— Красные становятся жесткими, очень неглупыми и очень жесткими — хуже, чем мандарины.

У обернулся, когда на палубу ступил его седьмой сын. Теперь молодой человек был в аккуратной белой рубашке, серых брюках и хороших туфлях.

— Будь осторожен, — грубо бросил У. — Точно знаешь, что нужно делать?

— Да, Отец.

— Хорошо, — буркнул Четырехпалый, скрывая свою гордость. — Мне не нужны ошибки.

Он смотрел вслед сыну, наблюдая, как тот неловко шагает к сколоченному кое-как трапу из досок, который соединял его джонку со следующей и тянулся ещё через восемь джонок к временной пристани.

— Седьмой Сын уже что-нибудь знает? — тихо спросил Пун.

— Нет, нет ещё, — проворчал У. — Ведь надо было, чтобы этих болванов, эту падаль собачью, поймали с моими винтовками! Без винтовок вся наша работа пойдет насмарку.

— Добрый вечер, мистер Горнт. Я — Пол Чой. Меня прислал проводить вас мой дядя У. — Молодой человек говорил на отличном английском, повторяя ложь, которая стала для него почти правдой.

Горнт испуганно остановился, а потом начал подниматься дальше по шаткому трапу. На своих ногах бывалого моряка он стоял крепче, чем этот юноша.

— Добрый вечер, — ответил он. — Вы американец? Или только учились там, мистер Чой?

— И то и другое, — улыбнулся Пол Чой. — Знаете, как это бывает. Осторожно, голову! Там канаты, и скользко как черт знает что. — Повернувшись, он повел гостя обратно на джонку.

На самом деле юношу звали У Фанчой, и он был седьмым сыном третьей жены своего отца. Но когда он родился, его отец, Четырехпалый У, добыл для него гонконгское свидетельство о рождении — редкость для лодочного жителя, поставил в этом свидетельстве девичью фамилию его матери, добавил имя Пол и попросил одного из родственников выступить в роли отца.

— Послушай, сын мой, — сказал Четырехпалый У, как только Пол стал что-то понимать, — когда ты говоришь на хакка на борту моего корабля, можешь звать меня «Отец», но никогда не называй меня так в присутствии заморского дьявола, даже на хакка. Во всех остальных случаях я — «Дядя», просто один из многочисленных дядьев. Понял?

— Да. Но почему, Отец? Разве я сделал что-нибудь не так? Прошу прощения, если я оскорбил тебя.

— Ты меня не оскорбил. Ты хороший мальчик и упорно работаешь. Просто так лучше для семьи, чтобы у тебя было другое имя.

— Но почему, Отец?

— Придет время, и я тебе объясню.

Потом, когда мальчику исполнилось двенадцать и он пошёл учиться и показал, чего стоит, отец послал его в Штаты. «Теперь тебе нужно научиться всему, что делают заморские дьяволы. Ты должен говорить как они, спать как они, походить на них внешне, но не забывать при этом, кто ты, кто твой народ, и не забывать, что все они хуже нас, не похожи на людей и, конечно же, совсем, ети их, не цивилизованны».

«Если бы они только знали, эти американцы — от тайбаня до последнего болвана, — а также англичане, иранцы, немцы, русские, люди любой расы и цвета кожи... Если бы они только представляли, что о них думает самый последний, паршивый кули, их бы хватил удар, — усмехнувшись, в миллионный раз сказал себе Пол Чой. — Не то чтобы всякое племя в Китае презирало иностранцев — их просто не принимают в расчет как людей. Конечно, мы не правы, — рассуждал он. — Иностранцы тоже люди, и некоторые из них цивилизованны — по-своему — и значительно опережают нас в техническом отношении. Но мы лучше...»

— Чему вы улыбаетесь? — спросил Горнт, пригибая голову, чтобы не задеть канаты, и стараясь не ступить в разбросанный по палубам мусор.

— О, просто размышлял, какая сумасшедшая пошла жизнь. Месяц назад в это время я занимался серфингом в Малибу, в Калифорнии. Черт возьми, Абердин — нечто иное, верно?

— Вы имеете в виду запах?

— Да, конечно.

— Ну да.

— Во время прилива не лучше. Но, похоже, эту вонь чувствую лишь я один!

— Когда вы были здесь в последний раз?

— Пару лет назад — приезжал на десять дней, когда окончил учебу. У меня степень бакалавра в бизнесе но, похоже, я никогда к этому не привыкну, — усмехнулся Чой. — Здесь совсем не Новая Англия!

— Где вы учились?

— Сначала в Сиэтле. Колледж, университет Вашингтона. Потом получил степень магистра в Гарварде, в Гарвардской школе бизнеса.

Горнт остановился:

— В Гарварде?

— Да. Я получил грант, стипендию.

— Это очень хорошо. Когда вы окончили?

— В июне прошлого года. Это все равно что отбарабанить срок в тюрьме! Просто снимай штаны и подставляй задницу, если не получаешь нужные оценки. Два года в аду! Когда я выбрался оттуда, мы с приятелем отправились в Калифорнию. Подрабатывали где придется, чтобы добыть деньжат на серфинг и развлечься после всей этой потогонной учебы. А потом, — Чой ухмыльнулся, — потом, пару месяцев назад, меня нашел дядя У и сказал, что пора возвращаться и вкалывать. Вот я и здесь! В конце концов, за мое образование платил он. Моих родителей давно нет в живых.

— Вы были первым в своей группе в Гарварде?

— Третьим.

— Весьма неплохо.

— Благодарю вас. Уже недалеко, наша джонка крайняя.

Пока они перебирались по шаткому трапу от одного плавучего дома к другому, на Горнта с подозрением посматривали молчаливые обитатели водных жилищ. Кто дремал, кто готовил еду или ел, иные играли в мацзян, некоторые чинили рыболовные сети, дети кое-где ловили рыбу на свет.

— Здесь немного скользко, мистер Горнт. — Пол Чой спрыгнул на липкую палубу. — Ну вот и пришли! Дом, милый дом! — Он потрепал по вихрам заспанного мальчика-впередсмотрящего и произнес на хакка, которого, как ему было известно, Горнт не понимал: — Не спи, Маленький Братец, а то дьяволы до нас доберутся.

— Да-да, доберутся, — пропищал мальчик, подозрительно косясь на Горнта.

Пол Чой повел Горнта дальше вниз. Старая джонка пахла смолой и тиком, гнилой рыбой и морской солью, тысячей штормов. Спустившись по трапу в средней части джонки, они попали в носовую каюту размером со стандартный одноместный номер, во всю ширину корпуса лодки. В небрежно сложенном из кирпичей очаге горел древесный уголь, а над ним гудел на открытом огоне закопченный чайник. Дым поднимался клубами вверх и валил наружу через вырезанный в палубе грубый дымоход. С одного борта стояло несколько старых стульев из ротанга, пара-тройка столов и грубые койки, одна над другой.