Сердце ангела - Хортсберг Вильям - Страница 56

Глава тридцать вторая

Я поставил “шеви” на углу Восьмой авеню и Двадцать третьей улицы, перед старым зданием Оперного театра, где когда-то размещалось управление железной дороги. Именно здесь, в этой цитадели, “юбиляр” Джим Фиск забаррикадировался от своих разъяренных акционеров, и здесь покоилось тело фиска после того, как на черной лестнице гостиницы “Гранд-Сентрал” его скосили пули Неда Стокса.

— А где находится “Гранд-Сентрал”? — спросила Эпифани, когда я запер машину.

— Вниз по Бродвею, неподалеку от Бликер-стрит. Теперь она называется “Бродвей-Сентрал”. Когда-то дом принадлежал фирме “Ла Фарж”.

— Вы здорово знаете город, — заметила она, беря меня под руку, пока мы пересекали авеню.

— Детективы напоминают таксистов: учатся географии прямо на работе.

Всю дорогу до центра я развлекал Эпифани болтовней на манер автобусных экскурсоводов. Похоже, ей очень нравилось играть роль экскурсантки, и девушка постоянно подстегивала меня своими вопросами.

Она пришла в восторг при виде отделанного кованым железом фасада старого коммерческого здания на Двадцать третьей улице и призналась, что никогда не была в этом районе города. Мы миновали ресторан “Кавано”.

— Бывало, “Алмазный” Джим Брэди ухаживал здесь за Лилиан Рассел. В конце прошлого века это был модный квартал. Центром города тогда считался Мэдисон-сквер, а выше, на Шестой авеню, находились шикарные универмаги братьев Стерн, Альтмана, Зигеля и Купера, Хью О’Нейла. Теперь старые дома используют под склады, но они все равно выглядят как раньше. А вот и мой дом.

Вытянув шею, Эпифани подняла глаза на викторианский “дворец” красного кирпича, наш “Челси”. Ее улыбка говорила о том, что девушка очарована изящными железными балконами, украшавшими каждый этаж.

— Который ваш?

— Шестой, — указал я. — Над аркой.

— Давайте войдем.

Вестибюль не представлял ничего особенного, если не считать черных резных грифонов на камине. Эпифани уделила им внимания не более, чем бронзовым табличкам на фасаде. Чуть внимательней она глянула на седовласую женщину с леопардом на поводке, которая вышла из служебного лифта.

У меня были две комнаты и кухонька с окнами на улицу. Не слишком шикарно по нью-йоркским стандартам, но когда мы вошли, на ее лице появилось восхищенное выражение, словно перед ней распахнулись двери особняка Дж. П. Моргана.

— Люблю высокие потолки, — заметила она, уложив пальто на спинку кушетки. — Они помогают чувствовать себя важной персоной.

Взяв ее пальто, я повесил его вместе со своим в шкаф.

— Они что, выше чем в “Плазе”?

— Почти такие же. Ваши комнаты больше.

— Но не сравнятся с баром внизу. Хотите выпить? Она с удовольствием согласилась, и я отправился на кухню смешать коктейли. Когда же я вернулся с бокалами, она стояла, опираясь о дверной косяк и не сводя глаз с двуспальной кровати в соседней комнате.

— Таковы местные удобства, — заметил я, подавая ей бокал. — Мы выработаем какое-нибудь соглашение.

— Не сомневаюсь, — произнесла она чуть хрипловатым, не лишенным намека голосом. Она сделала глоток, одобрила качество и села на кушетку у камина. — Он действует?

— Действует, когда я не забываю купить дров.

— Я вам напомню. Грех не пользоваться им.

Открыв свой чемоданчик, а показал ей плакат Эль Сифра.

— Знаете что-нибудь об этом типе?

— Эль Сифр? Он, кажется, какой-то “свами”[32] . Давно в Гарлеме ошивается, — по крайней мере, с тех пор, как я себя помню. У него собственная маленькая секта, но проповедует он везде, куда пригласят: для “Господней Благодати”, “Отца Божественного”, мусульманских сект — в общем, кому угодно. Однажды он даже выступил с кафедры “Абиссинских Баптистов”. Пару раз я получала его плакаты почтой и вывешивала их в витрине аптеки, как и плакаты Красного Креста, или Сестры Кении. Понимаете, это общественный долг.

— Вы когда-нибудь встречались с ним лично?

— Никогда. А почему он вас интересует? Он как-нибудь связан с Джонни Фаворитом?

— Возможно. Но я не уверен.

— Вы просто не хотите сказать.

— Давайте сразу кое о чем условимся. Не пытайтесь выкачать из меня информацию.

— Извините. Обычное любопытство. У меня тоже “ставка” в этом деле.

— Вы замешаны в нем по уши. Вот почему кой-какие вещи вам лучше не знать.

— Боитесь, что я кому-нибудь о них расскажу?

— Нет. Я боюсь, кто-нибудь решит, что у вас есть что рассказать.

Кубики льда звякнули о стенки пустого бокала Эпифани. Я смешал еще пару коктейлей и сел рядом с ней на кушетку. Мы чокнулись за здоровье друг друга.

— Скажу вам честно, Эпифани, — продолжал я. — С тех самых пор, как мы с вами встретились, я не продвинулся ни на шаг в поисках Джонни Фаворита. Он был вашим отцом. Должно быть, мать рассказывала вам о нем. Постарайтесь припомнить хоть что-то, хоть какую-то мелочь.

— Она почти не говорила о нем.

Эпифани гладила пальцами сережку, маленькую камею, оправленную в золото.

— Мама сказала однажды, что он человек “силы и власти”. Она называла его волшебником. Обеа — один из многих путей, которые он исследовал. Мать сказала, что он научил ее многому в черной магии. Она узнала больше, чем ей хотелось бы узнать.

— Что вы имеете в виду?

— Поиграй с огнем и обязательно обожжешься.

— Ваша мать не интересовалась черной магией?

— Мама была доброй женщиной, и душа ее была чиста. Она говорила — Джонни Фаворит подошел к истинному злу так близко, что она даже и помыслить не могла об этом.

— Наверное, это его сильно привлекало, — заметил я.

— Может быть. Вот из-за таких типов обычно страдают девушки.

“Ну с тобой-то этого не происходит”, — подумал я.

— А что еще она говорила?

Эпифани улыбнулась, взгляд пристальный — как у кошки.

— Что ж, могу вспомнить еще одно. Она говорила, что он классный любовник.

Я кашлянул. Она откинулась назад на кушетке в ожидании моего хода. Я извинился и прошел в ванную. Горничная оставила ведро и швабру прислоненными к высокому, в рост человека, зеркалу, поленившись отнести их в служебную кладовку после работы. Ее серый рабочий халат висел на ручке швабры подобно забытой тени.

32

Индуистский проповедник. Учитель.